Наталия Слюсарева – «Я собираю мгновения». Актёр Геннадий Бортников (страница 38)
Бортникову очень быстро удалось найти верный тон исполнения, умело соединив яркую характерность с чуть ироничным отстранением от образа. Его дарование внезапно предстало в совершенно новом свете, который сулит надежду на счастливое продолжение его судьбы.
(«Игра с тенью». Журнал «Театр» № 8, 1992)
Герой не нашего времени. Спутники
Ирина Мирошниченко,
У меня не было с Геной ни одной совместной работы, к сожалению. Мы почти что не встречались в этой жизни. Я увидела его первый раз в Школе- студии МХАТ. Я поступила на первый курс, а он перешел на четвертый, последний. Весь этот год, когда я училась, у меня было такое ощущение, что все девчонки были в него влюблены. Он ходил очень красивый, недоступный. Однажды он устроил выставку своих картин, удивительно интересных. Все стены в аудиториях и в коридорах были увешены его картинами.
И вот, наконец, выпускной спектакль «Три сестры» по пьесе А. Чехова, где он играл барона Тузенбаха. Вот я помню всё: все его сцены, все, что он делал на этой маленькой студенческой сцене. Он был неповторимый Тузенбах – красивый, худой, тонкий, с длинными руками, удивительно одухотворенный. Его было безумно жалко, когда уходя, он произносил: «Какие красивые деревья и, в сущности, какая должна быть около них красивая жизнь! …». Я отработала во МХАТе, в великом спектакле Немировича-Данченко много, много лет. Я не хочу, не дай бог, ругать наших актеров, моих партнеров, но такого Тузенбаха я за свою жизнь больше не видела.
(Вечер памяти Г. Л. Бортникова в ЦДРИ. 24.X.2007)
Александр Леньков,
Такого количества поклонников как у него, не было ни у одного драматического актера в Москве. Это было хорошо известно всем в нашем театре. Что делалось после спектакля в нашем дворике, мы все это помним: толпы женщин разного возраста, мужчин с цветами, с бумажками стояли, ожидая его выхода и автографа. Также мы знали, что, если в первом ряду партера сидит Люся, которая не пропускала ни одного спектакля с Бортниковым, то можно начинать представление.
(«Легенда театра». Вечер памяти в театре им. Моссовета. 2009 г.)
Ия Саввина,
Я работала с Геной Бортниковым в двух спектаклях: «Петербургские сновидения», по мотивам романа Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание» и «Поющие пески» А. Штейна по повести Б. Лавренева «Сорок первый». И всегда с удовольствием читала в печати материалы об этом актере. Это мой давний партнер и, несмотря на наши ссоры, стычки и даже драки, я всегда любила этого человека за его талант и доброту. Он очень добрый.
Часто о ком-то можно услышать – человек одаренный, талантливый, но плохой. И я уже не могу считать его талантливым. А Гена – очень хороший человек, очень добрый и очень талантливый. И за это – зрители и мы, его товарищи, – многое ему прощали.
(Творческий вечер Г. Л. Бортникова. 1972 г.)
Мария Кнушевицкая,
Бортников пришел в наш театр на спектакль Виктора Розова «В дороге», в котором я играла одну из ролей. Спектакль принимался чиновниками туго, потому что главный герой – молодой человек интеллигент, ищущий себя. В этом спектакле Гена был совершенно прелестный, можно сказать, упоительный, гибкий. Первый акт заканчивался сценой, когда он танцевал твист, в ту пору самый модный танец. Сейчас принято по отношению ко многим артистам произносить слово «звезда», впрочем, не всегда заслуженно. Вот Гена конечно был звездой, и в подтверждение этому – наши гастроли в Париже. Тогда на театральном небосклоне царили два талантливых продюсера: в Америке – Сол Юрок, а в Европе – Жорж Сориа. В 1965 году Сориа готовил фестиваль театра Наций в Париже. Он приехал в Москву делать отбор спектаклей. Среди других он увидел «В дороге» и объявил, что ему нужен именно этот спектакль. Наше управление культуры сопротивлялось, не хотело выпускать «В дороге» с Бортниковым в Париж, но Сориа буквально зубами вцепился и отстоял свой выбор. Деваться было некуда, в итоге мы поехали на фестиваль.
В Париже я была живым свидетелем того, какая толпа собралась у театра «Сары Бернар» после спектакля «В дороге». Как Гене аплодировали, как его на руки подняли, почти на куски чуть не разорвали, куда-то его везли, куда-то его тащили. Вечером газеты «Монд» и «Фигаро», отнюдь не сочувствующие Советскому Союзу, вышли с шапками. В одной газете было написано: «Русский твист завоевал Париж!», в другой: «Русский Жерар Филип покорил нашего зрителя». Действительно, в нем что-то было от Жерар Филипа – эта улыбка, эта полетность. Сейчас после такого бешеного успеха, он может быть куда-то и поехал бы, но он был актером русского театра, именно русского театра. И еще он был актером нашего театра. И я это тоже утверждаю – у него никогда не было мысли куда-то уйти. Тогда в нашем театре у него были роли, намечались премьеры, и это был его дом.
Хочу вспомнить один случай, связанный со спектаклем «В дороге». Я в нем играла кастеляншу в общежитии. Там была такая картина: рабочий, сорвавшись с высоты, разбивался на смерть, а я устраивала в общежитии на его место героя Бортникова. На сцене стоял огромный подъемный кран под потолок (а это высота – три, четыре яруса), по стреле которого должен был пройти Гена, чтобы его герой, почувствовав высоту, испытал себя. Для этой сцены на него надевали специальный пояс, прикрепленный к лонже. Наверху всегда страховали двое рабочих, одного приглашали из цирка.
И вот на одном из спектаклей пришел другой страховщик, он перепутал сторону, где должна крепиться лонжа, и пошел в другой конец, то есть Гена остался без страховки. По роли я оставалась на сцене и поэтому все очень хорошо видела. Гена пометался и потом начал подниматься. Он мог только подняться по стойке крана, но не вступать на стрелу, но со словами: «Я смогу», он вступил и пошел по этой узкой стреле на огромной высоте и дошел почти до середины. Что тут скажешь, у меня буквально ноги отнялись. Занавес закрыли. Он лежал, распластавшись по стреле, ужасно бледный. Обратно его снимали с лестницами, потому, что он не мог пойти обратно. У Ирины Сергеевны Вульф была потом истерика. Когда его спросили: «Гена, ну зачем?», – он ответил: «Я не мог иначе». Он не мог изменить рисунок роли. Можно сейчас решать, насколько он – герой нашего или не нашего времени, но то, что он герой – это однозначно.
(Вечер в ЦДА им. Яблочкиной. 24.V.2014)
Татьяна Бестаева,
В Париже на гастролях мы все были в приподнятом настроении, в придачу были шокированы щедростью парижан, изобилием вещей, которые они нам предлагали. Они чемоданами приносили нам одежду из дома, просили: «Пожалуйста, возьмите! Мы просто задыхаемся от лишних вещей!» Но с нами еще в Москве провели беседу: никаких подарков не брать, всем отвечать, что в Советском Союзе все есть! Каждое утро в Париже начиналось с перечня запретов. Нас, молодых актеров, разбивали на пятерки и водили строем только по тем улицам, где нам было разрешено ходить. Нам также запрещалось приближаться к кварталам, где располагались ночные клубы, злачные места, в частности Пляс Пигаль, район красных фонарей Парижа.
Помнится, Ростислав Плятт, выслушав запрет, сразу же подмигнул Геннадию Бортникову. Бортников тогда был невероятно красив, его приглашали в посольство, его увозили куда-то журналисты… А поскольку тогда несколько артистов (правда, балетных) сбежали за границу, приставленный к нам человек из органов боялся, как бы Гена не поступил так же. Но за Бортниковым он не мог уследить. Каждый раз вместе с Пляттом они умудрялись, обведя всех вокруг пальца, куда-то исчезнуть, а потом выяснилось, что они познали все прелести ночного Парижа. Мы им страшно завидовали!
(Вечер памяти Г. Бортникова в ЦДРИ 24.X.2007)
Маргарита Терехова,
Гену часто пробовали на роли в кинофильмах, но в те времена много фильмов закрывалось, и самые лучшие роли в кино, которые он мог бы сыграть, он не сыграл.
До того, как мы с Геной встретились в спектакле «Глазами клоуна» по роману Генриха Белля, еще со студии мы молодежь бегали наверх смотреть, как он играет. Что он делал со зрителем…? Когда он замолкал, публика, затаив дыхание, ждала. Весь зал замирал. Это было какое-то чудо, настоящее чудо. И потом я оказываюсь с ним вместе на сцене в спектакле «Глазами клоуна». Я – Мари. Он был конечно феноменальный, гениально одаренный актер с этой своей сверхчувствительной душой. И еще, добрейшее существо для тех, кто его знал и, кто его не знал, действительно добрейшее.
В Париже он был совершенно неотразим, у него был феноменальный успех. «Тень Жерара Филипа пролетела над Парижем». В театре мы еще долго дразнили его «Жерар Филип». Помнится, я его спросила: «Что же ты не остался?» Но в той поездке его курировали повсюду, даже в туалет сопровождали двое. И он не был сильным в жизни, он был силен в своем творчестве. А мне почему-то кажется, что там он бы расцвел, действительно мог бы стать вторым Жераром Филипом. Но Гена очень много дал России, и мне на память приходят строки Анны Ахматовой: