Наталия Слюсарева – «Я собираю мгновения». Актёр Геннадий Бортников (страница 39)
Валентина Талызина,
Гена Бортников – актер был удивительный, актер Богом данный. Он пришел мальчиком в театр им. Моссовета. Ирина Сергеевна Вульф поставила с ним спектакль «В дороге». И вот Завадский и Ирина Сергеевна вдруг увидели в этом мальчике свою мечту о настоящем русском актере, не советском комсомольце, а о настоящем русском актере, уровня, видимо, М. Чехова, уровня МХАТа.
Он был хорош собой, молодой, раскованный, настоящее дарование. Чтобы он ни делал в театре, он все делал потрясающе, и все это заметили. Ирина Сергеевна и Юрий Александрович Гену пестовали и любили. Слава у него была фантастическая. На Завадского, который был, в сущности, «певцом режима», тогда давила двойственность его внутреннего самоощущения и требований эпохи строящегося социализма. И Юрий Александрович выбрал Гену для воплощения своей мечты. Четыре года Завадский готовил спектакль «Петербургские сновидения», который стал его исповедью. Ансамбль был очень сильный. В полной мере проявился мощный талант Леонида Маркова в роли Порфирия Петровича, страдающего следователя, в его трактовке. Бортников играл Раскольникова достойным человеком, не было ощущения, что он убил или не убил, и в сценах с Соней он играл «над» ситуацией.
В театре после смерти Ирины Сергеевны и Юрия Александровича для него настали трудные времена. Кого-то раздражало, что он – премьер, что опаздывает, он постепенно стал превращаться в изгоя. Но я думаю, что те силы, которые Гена взял из любви Ирины Сергеевны и Завадского уже после их ухода, дали ему силы дожить до конца в этом театре, пройдя свою Голгофу достойно.
(Вечер в музее-квартире Ф. М. Достоевского. 11.IV.2009)
Вера Максимова,
Вся первая половина жизни Геннадия Леонидовича Бортникова – это сплошной счастливый случай. Гена, вообще, человек сильного эстетического начала. Посмотрите, как он необыкновенно привлекателен сам, как некая живая данность. И попал в театр он к человеку, который сам по корням был вахтанговцем и по корням – мхатовцем. И это был один из самых эстетичных, чувствующих красоту, сам являющий собой красоту, по которому сходили с ума, в частности Марина Цветаева и многие другие – Юрий Александрович Завадский. Когда я вот так закрываю глаза, то вижу его замечательный «Маскарад», белые цветы, дам с кринолинами, брильянтовый брелок на костюме Арбенина.
И вот пришел этот мальчик, можно сказать, угловатый мальчик, шестидесятник, и он вдруг вписался в этот театр. В нем было чувство красоты, при том, что он не играл красавцев и сам не был красавцем. Он, кстати, был неправильным актером. Если вы заметили, у него была специфическая дикция, с ней мучились в школе-студии МХАТ. Ему, к слову сказать, не ставили пятерки с плюсом. Он выпускался со знаком вопроса. Но, чем я дольше живу на свете, тем больше замечаю, что актер, который выпускается с чистым знаком плюс, очень часто не оправдывает надежд, а актер неправильный, не каноничный, но несущий в себе страстность, и даже неправильную внешность или неправильную дикцию, завоевывает зрителя. Вот тот же самый Смоктуновский, его голос, его шелест, его дикция неотчетливая, вроде по школе неправильная, а какое воздействие. И вот эта Генина очаровательная невписанность в канон, его пленительная угловатость многое ему давала.
Я хочу также отметить совершенно особенных людей, которые тогда его окружали. Театр был полон ими: Татьяна Бестаева, божественная Рита Терехова и совершенно фантастическая эта крошка с голосом виолончели – Нина Дробышева и Вадим Бероев, который ушел так рано, который обещал стать большим, серьезным актером. В них было еще одно качество. Вот сегодня артисты в это не очень верят. Я спрашиваю одного известного актера, не буду называть его фамилию: «Ну что ты так отвлекаешься? У тебя там – и фабрики, и заводы, пароходы и рестораны, потом ты должен обязательно из себя на сцене болвана эдакого делать, красавца, говорить не своим голосом. Вот у тебя только театр или нет?» – Он мне отвечает: «Нет, ну конечно, если не получится, я найду себе занятие.» Вот те люди, (не знаю навсегда ли, Гена думаю, что навсегда) приходили в театр или – в никуда. Вот – театр или смерть. Театр и, если не театр, – то величайшее несчастье. И за это их очень одаривала судьба и люди.
Я никогда не забуду один день его рождения, такого я не видела даже у великих актеров. Двор перед театром был переполнен. Толпа неистовствовала. На сцене за столиком сидела самая элегантная женщина того времени, очень культурная, очень умная – женщина-режиссер Ирина Сергеевна Анисимова-Вульф. И два торта со свечами плыли навстречу друг другу вдоль рампы и – белые, белые цветы. Поклонники тоже принесли почему-то белые цветы. Вот за что это было? Я думаю, вот за то уникальное качество, которое в нем было – великая сила сосредоточенности, никаких отвлечений, при том, что сам он был фантастически неаккуратным человеком. Опаздывал как хотел, избалован был Ириной Сергеевной до предела, никак не подходил под дисциплинарный канон театра, но великие актеры редко подходят под канон.
Так вот, неистовство, заразительность. У Бортникова была грандиозная сила взаимодействия с залом. И это тоже подарок всем. Он только вступал на сцену, а зал как бы мысленно делал: Ах!
Его шедевры все у меня перед глазами, я помню и «В дороге» и то, что он сыграл в «Петербургских сновидениях». Это была очень сложная работа, потому что Завадский предложил свою трактовку этого великого романа – тему греха перед крестом. Тогда со сцены эта тема не звучала, до Бога мы не доходили. Это был очень религиозный внутренний спектакль с прекрасной Ией Саввиной – Соней, и со всем тем, что было в этом худом, совершенно изможденном самим собой, мальчике. Он был моложе Раскольникова, он не был таким красавцем с огненным взглядом, каким его описал Достоевский, но это был мальчик, который мучил себя собой, своими фантастическими сомнениями. Он удивительно сложно это играл, играл в соответствии с замыслом своего режиссера. Не знаю, был ли Завадский верующим, думаю, что скрытно был. В спектакле жил этот неслышимый диалог с крестом, там было и наше время, наш космос, первые атомные бомбы и отчаяние, какой катастрофой это грозит человечеству. Финал в какой-то мере сочиненный, но для Геннадия Леонидовича, который сам из нашего времен, это был не сочиненный финал.
Он не стал бы тем, кем его знали, без веры, без этого неистового служения театру, без всяких слов. Он вообще об этом никогда не говорил, хотя на сцене ему была свойственна некая патетическая интонация. На фоне кино, сериалов, он шел только через театр и служил театру – единственному божеству. Я думаю, что такого актера сейчас у нас нет, и еще очень долго не будет.
(вечер памяти Г. Бортникова в ЦДРИ. 24.X.2007)
Ирина Карташева,
Для меня было счастьем участвовать в удивительном спектакле Ю. А. Завадского «Петербургские сновидения». Я играла Катерину Ивановну. Вообще, каждый человек, кто начинает общаться с Достоевским, испытывает необыкновенные чувства, даже разжигает в себе те чувства, о которых знаменитый адвокат XIX века А. Кони сказал: «Достоевский пишет о том, в чем мы сами себе боимся признаться».
Моя героиня Катерина Ивановна говорит: «Господи, да, неужели же, нет справедливости?!» Вот эти слова о справедливости безусловно жили в Гене-Раскольникове тоже. С первой минуты, когда Гена – Раскольников, убивает старуху-процентщицу и ни в чем не повинную Лизавету, он начинал нести на себе этот крест и отчаянно мучиться. Он играл так, что никто ни одной секунды не осуждал его, хотелось наоборот его защитить, утешить, понимая всю боль, которую он нес в этой роли.
Хочу отметить еще, что – то распятие, которое появляется в конце спектакля, Юрий Александрович задумал сразу. Он начинал репетиции, зная, что будет распятие. Оно создавало магию того, что не передашь словами. Гена, общаясь с Достоевским, выворачивал такие струны наизнанку, и это была тоже настоящая магия и тайна исполнения и восприятия.
(ЦДА. Вечер, посвященный 70-летию Г. Л. Бортникова. 2009 г.)
Евгений Данчевский,
На мой взгляд, и я в этом убежден, лучшего Раскольникова в его исполнении не было и не будет. Я видел много исполнителей в кино и в театре, большей частью они все идут от внешнего рисунка. Играют эдакого экзальтированного неврастеника, что для профессионального актера не так трудно, а вот у Геннадия это была такая глубина, такое внутреннее наполнение. В его Раскольникове происходила безумная борьба разума с душой. До сих пор у меня перед глазами его сцены с Ией Саввиной, Леонидом Марковым. Невероятно! По глубине проникновения в Достоевского никто еще так не творил. Конечно, те, кто его видели, они его никогда не забудут. Люди его боготворили.
В спектакле есть такая сцена, когда Раскольников заходит за кулису, а через секунду появляется наверху в окне. Я играл дублера. Для меня это была огромная честь, помнится я все ходил и повторял про себя: «Я играю Раскольникова, я играю Раскольникова.»