тихая, вроде, но сплошь романтика,
два моих Я меж собою в ней спорят:
Я-солнечный-зайчик и Я-лунатик.
Я, которое заяц, радуется, скачет, едва завидя
твою улыбку,
а Я-лунатик ночами всё плачет:
и счастья, мол, нет, любовь ошибка.
И бродит впотьмах, не радуется,
будто и звезды ничего не значат,
по лунным канатам безо всякой надобности
скользит и падает, а солнечный зайчик
у края какой-нибудь бездны его спасает, —
насквозь идущей от Тянь-Шаня до Карибати,
от горного края до водного края
там ведь буквально – рукою подать,
Карибати это почти что грузинское,
да и Тянь-Шань как будто родной,
так и кочует энергия моя иньская
от одной бескрайности к другой,
а нет, чтобы в лунные зайцы податься,
там ведь и весело, и тоже романтика:
улыбнешься, будет повод для радости,
отмахнешься, значит, тоже вроде лунатика.
«Я искала тебя на морском берегу…»
Я искала тебя на морском берегу,
Легонько взлетев на песчаный мысок,
Я потрогала руками горячий песок,
Я представила, что это твои руки.
И когда я сдувала песчинки с ладоней,
Трубы морские взвыли протяжно,
И рассказ, пропитанный щедро тобою,
Полился, будто вправду искрила однажды
Над нами беспечными чья-то мечта,
где к «Франческо» [1] стекался Кальяри,
а прижатые странно друг к другу тела
Неустанно всю ночь танцевали.
«Так и я знала…»
Так и я знала,
что Кафка вечерний и утренний брют
до добра не доведут,
близилась ночь,
сплошной чередой мысли шли о тебе,
потом в темноте
чудно сплетались сны:
то рябь на пруду, затянутом ряской,
манила своею пляской,
то неба глотнув,
исчезала я и рождалась сызнова,
соблазненная вызовом
над землёю парить
летягой-зверушкой, палевкой одно-лаповой,
то с подвесом одноламповым
в рассеянном свете
облачной я неслась норушкой прямиком
к сказкам от Древнего Востока,
красиво, слегка одиноко,
потом пустыней желтой
долго брела я без вина и воды,
а «холмы это край земли»,
вдруг значок от wi-fi
всплывает гигантской такой волной,
бурлящей четверть-кругами,
и в этом вай-фае
ближняя четверть круга
раскачивает огромную бутыль 
