с чудищем безобразным внутри,
и оно мне грозит,
когтями отстукивает по стеклу,
растопыривает их, снова стучит,
сейчас, мол, всё взлетит,
вцепилась я в лампу-подвес,
давай бубнить невпопад, уговаривать невесть кого,
чтоб стало вокруг светло,
Гудзоны, Манилы,
Аргуни, Амуры, пусть станет вокруг светло,
чтоб не замело
путей туда и назад,
туда, где влюбленная я мечтала у твоих сидеть ног,
дивный такой Восток,
и назад, где любовь
даже маленькая (открылось это с тобой)
может быть безумно большой,
пусть все вернется, пусть,
а с Кафкой вечерним или утренним брютом
как-нибудь разберусь.
«Давай закурим сразу по второй…»
Давай закурим сразу по второй!
К чему нам первая?
Давай помиримся без ссор
и будем верными
своим желаниям, смыслам и мечтам,
им будем равными,
мы будем здесь, мы будем там,
мы будем главными
в небесной глади с лунным гало,
мы в нем утонем,
а если неба станет мало,
мы всё, что кроме,
оставим для другой ночи длиною
почти что в вечность.
К чему нам встречи под луною,
к чему нам встречи!?
Давай представим все и сразу.
К чему скупиться?
Как рухнет небо, сбросив стразы,
как сникнут лица.
Страдать издержками офлайн-режима
нам не пристало.
И ведь могли мы стать чужими,
но мы не станем.
«Я бы карточку Вашу держала в бюваре…»
Я бы карточку Вашу держала в бюваре,
Я б украдкой глядела к нее,
Я бы карточку в узорчатой раме
На старинном держала в трюмо.
Я бы карточке этой такие писала стихи!
(хи-хи)
Или темными вечерами
Мы бы желтое пили вино.
Отчего ни стихов Вам не нужно, ни рамы?
Отчего Вы не пьете по утрам кофеё?
«Чтоб бестрепетней слиться с Курой…»
Чтоб бестрепетней слиться с Курой,
двум Арагвам пришлось смешаться
и, стирая оттенков контрасты,
с опасной нестись быстротой.
Нина[2]
Все сигареты, что я не скурила,
и все сигары,
туфли все, что я не сносила 
