и пальцем манил
в пепел сиреневый,
в сиреневый дым:
с шатровых стропил,
лапой держась одной,
там свисала ондатра
и дымила как мы когда-то —
одну за другой,
киваешь ты снова,
я снова въезжаю,
вместо нескольких слов
зайцев стаи
скачут по хрусталю,
стольких ведь не выпить
и не отстрелить,
да я и не тороплю.
«Не келья мне ночью приснилась…»
Не келья мне ночью приснилась,
а кров совсем незаслуженный,
небольшой, но редкой жемчужиной
я в кровати формы раковины ютилась,
а звезды глядели глазами такими синими,
прямыми, большими и ясными,
что сегодня засну неразбуженной
под оливой зелено-глазастой.
«Нежными, одинокими, тихими вечерами…»
Нежными, одинокими, тихими вечерами,
зная, что ты далеко и еще дальше,
я толстовку твою надеваю,
и тогда раскрывается небо над нами,
а, может, сжимается, но путь это точно кратчайший
не то, чтобы до какого-то края,
а для наполнения будущим настоящего,
наполнения этих тихих вечеров,
где я в безумье, нашими вечерами,
где уходят все основания
для тоски и печали, для сведения всяких счетов
со всем, что водило нас разными берегами,
даже разными океанами,
счетов с прошлым, заполнявшим будущее кем-то не нами.
Кофта твоя однажды стала моей кофтой,
твое небо бесконечно становится моим небом,
и этого так много,
что не будь мне, Толстовка, ни Горьковкой,
ни Маяковкой,
а будь лишь кофтой-мишкой, с нею я в Небыль
нырну, не успев у Бога
выпросить главного: «Мне бы …»
Мне бы неба над нами
тихими, нежными вечерами,
мне бы вечности той, где дней счастливых
не счесть,
мне бы, Господи, того, что у меня было когда-то,
и мне бы того, что у меня уже есть.
«Ведь я совсем не местная…»
Ведь я совсем не местная,
но мне зачем-то помнятся
глаза твои небесные,
и васильковый дым,
сгущая воды вешние,
весну с зимою путает,
в ней я почти что здешняя,
в ней ты – почти что ты.
«Смотри, какая выходит у меня история…»
Смотри, какая выходит у меня история, 
