Наталия Шитова – Неспящая [=Кикимора] (страница 53)

Его лицо не выражало ровным счётом ничего, кроме смертельной усталости.

Карпенко протяжно матюгнулся, а потом всплеснул руками:

— Простите, ребята, но что тут ещё скажешь…

Я подошла к Эрику, положила руку на его ладонь, потёрла легонько. Обняла бы и расцеловала, крепко-крепко, но побоялась сделать больно. Неспроста же ему такую тугую повязку на шею навязали в больнице.

— Всё к тому шло… — начал Карпенко.

— Шло, не шло… Не в этом дело! — оборвал его Эрик. — В стационаре был бы шанс…

— Шанс на что? — сухо уточнил Виталий. — Ещё раз выйти из кокона вразнос?! Перестань, наконец, есть себя поедом и признай, что для этой девочки всё, что могло быть сделано, было сделано. Ты ей почти два года подарил и чуть за это жизнью не поплатился. Так что, в конце концов всё…

— Только попробуй вякнуть, что к лучшему! — оскалился Эрик, вскакивая.

— Дурак ты, Малер! — крякнул Виталий. — Сядь и успокойся! Процедуре всё равно придётся следовать, вот что я хотел сказать. Я звоню в дружину.

Глава 26

Дружинники не спешили. Машина прибыла через три часа. Хотя, куда спешить, собственно? Опоздать к мёртвому телу мало кому удавалось.

Поскольку для Марецкого вернуть Веронику было делом чести и текущим пунктиком, он приехал лично. Выглядел, правда, каким-то помятым и загнанным. Похоже, спал в дороге и никак не мог полностью проснуться.

Приехавшая с ним дежурная бригада держалась поодаль, рулил всей процедурой Марецкий собственноручно. Сходил в комнату, освидетельствовал труп, потом вернулся на веранду, достал из папки бланки, разложил на столе и долго заполнял, изредка задавая стандартные вопросы. Когда закончил, долго сидел молча, потом поднял голову:

— Что ж, я закрываю дело. Закончилось всё несколько иначе, чем я себе представлял, но закончилось. Не подумайте, что мне совершенно не жаль девчонку, но то, как это случилось, возможно, не худший конец для неё. И для вас.

Эрик на своей табуретке не пошевелился, и только мне было видно, как он сжал кулаки под столом.

Марецкий же заметил, что его слова, мягко говоря, никому не понравились, и сказал примирительным тоном:

— Ребята, моей целью было не подвести вас под монастырь любой ценой, а обезвредить опасное существо. Поэтому я не буду углубляться в то, где и с кем она пробыла эти двенадцать дней, как и почему оказалась в этом доме…

— Какое поразительное великодушие, — не удержалась я.

Марецкий посмотрел на меня с интересом и продолжил:

— … в общем, подробностей мне не надо. Я рад, что мы правильно поняли друг друга… Виталька, — Марецкий повернулся к хозяину дома. — Найдётся для ребят простыня? На выброс, разумеется.

Карпенко без слов поднялся и ушёл в дом.

Марецкий дождался, пока Карпенко закрыл за собой дверь и проговорил:

— Странно, если честно. На кого угодно я бы подумал, но не на Виталия. Я всё думал, как же он позволил себя так развести, не похоже это на него. А он, оказывается, сам себя за хвост ловил…

— Оставь его в покое, — брезгливо поморщился Эрик. — Он тебе больше не помеха.

— Ну, да, это верно, — задумчиво подтвердил Марецкий. — Так что, Малер, когда к работе возвращаешься?

— А кто тебе сказал, что я возвращаюсь? — удивился Эрик.

— Конечно, возвращаешься, — усмехнулся Марецкий. — Я допускаю, что ты не вернулся бы, оставайся Сошникова жива. Ты мужик принципиальный, и я тебя за это уважаю. Но раз всё так сложилось, тебе больше нет резона портить свою замечательную репутацию доброго доктора. К тому же, вся ответственность за историю с Сошниковой от начала и до конца — на тебе. И ты наверняка хочешь исправить то, что ещё можно исправить…

Эрик смотрел в стол и задумчиво молчал.

— … Я считаю инцидент исчерпанным полностью. Дело Сошниковой закрыто. Там будет полтора года бродяжничества, недавняя поимка, инцидент с нападением, побег, и в конце пометка о естественной смерти. То, что полтора года она не бродяжничала, а жила на передержке без должного оформления, это мы опустим. За это, Малер, ты уже наказан. Ты сам виноват, что едва не погиб.

— Да неужели? — не выдержала я. — Я мне кажется, в том, что Эрик едва не погиб, виноват зелёный трусливый пацан, дежуривший в тот момент в подвале! Вмешайся он, как следовало, ничего страшного не произошло бы!

— Зелёный пацан, Лада, это частность, — отозвался Марецкий. — А где у нас тут общее место, Эрик Генрихович прекрасно представляет.

— Лёша, у тебя совесть есть?

Марецкий опять с любопытством посмотрел на меня:

— Ох, Ладка, я тебя всё-таки люблю…

— Любишь? Так женись, я же предлагала.

Эрик под столом положил мне руку на колено. Я заткнулась. И правда, зачем нарываться? Я ж ещё не знаю, какие у Эрика намерения. Вдруг испорчу ему планы.

На веранду вышли Карпенко и трое дружинников.

— Всё, командир, — хмуро сказал старший группы. — Тело упаковали, можно ехать.

— Отлично. Идите в машину, я догоню.

Парни ушли, а Марецкий принялся обстоятельно собирать со стола бумаги и складывать в папку. Может быть, конечно, в тот момент моё предубеждение против Марецкого было неоправданно сильным, но мне показалось, что барахло своё он складывал в папочку с нескрываемым удовольствием. Шуршание самокопирующихся бланков грело его душу, как, видимо, грела её и возможность приказывать и распоряжаться нашими жизнями и нашей свободой.

Наконец, он оторвал копию какого-то бланка, положил на середину стола и деловито сказал:

— Ваш экземпляр на вывоз тела. Позвоните родственникам, телефон я там в нужной графе указал. Если они согласны хоронить, вызовите спецтранспорт и отправьте тело, куда родственники скажут. Откажутся — пусть труповозка везёт в любой морг, похороним за казённый счёт.

— А с каких пор обзвоном родственников и труповозкой дружинники сами больше не занимаются? — уточнил Карпенко.

— Почему не занимаются? Занимаются, — отозвался Марецкий, забирая папку. — Вот, Малер — дружинник, хоть и на больничном. Он и займётся. Эрик, возражения есть?

— Нет, — глухо ответил Эрик.

— Ну, и отлично. Закроешь больничный — выходи на работу. Как раз за неделю постараемся закончить перепланировку в подвале.

— Какого чёрта?! — возмутился Эрик. — Там всё было сделано самым оптимальным образом!

— Оптимальным для чего? — прищурился Марецкий. — Для опасной благотворительности? А сейчас будет ещё оптимальнее, я тебя уверяю. Исключительно для дела. Никакой казацкой вольницы, каждой кикиморе по личной камере, изолированной и надёжно запертой. Максимальная безопасность.

— Обслуживать-то личные камеры кто будет? — подал голос Карпенко. — Так кикиморы друг за другом присматривали, ухаживали, убирали. А теперь кто будет этим заниматься? Ты сам?

— Эту проблему решим, Виталя, не переживай. Тебе вообще переживать не за что больше. Живи спокойно, отдыхай, вон у тебя красота какая: цветочки, теплички, рыбалка, друзья навещают… Ну, всё, мне пора. Лада, — Марецкий повернулся ко мне. — В ночь глухую тебя в дорогу гнать не стану, но завтра к полудню будь дома. Новый надзиратель придёт с первым регламентным визитом. И впредь до того, как будет определена твоя группа, больше никаких выездов на природу. Ты всегда в зоне контакта и всегда на связи. Всё понятно?

— Да, — буркнула я.

Марецкий перехватил папку поудобнее, одним кивком простился со всеми сразу и пошагал за ворота к машине.

— Тупая скотина! — прошипела я ему вслед.

— Скотина однозначно, — пробурчал Карпенко. — Но далеко не тупая.

Мне отчаянно хотелось выкрикнуть что-то вроде «Простите меня, ребята! Ведь это всё из-за меня!», но сейчас моё покаяние никому не было нужно. Карпенко задумчиво смотрел вслед отъезжающему джипу дружинников. Эрик молча сидел на прежнем месте, уставившись перед собой.

— Давай-ка, Эрик, — Карпенко вынул из кухонного буфета полбутылки водки и поставил на стол. — Знаю, ты не любитель. Но стресс снимать придётся. Ты Ладке нужен здоровый.

Я наклонилась к дяде, взглянула ему в лицо:

— Хочешь, я обзвоню всех, кого надо?

Он страдальчески поморщился, хотел, видимо, решительно отказаться, но вдруг совсем сник и, подняв на меня глаза, кивнул:

— Спасибо… С моего телефона звони. Он в комнате. В куртке остался.

Я взяла оставленный Марецким бланк и пошла в дом.

Тело Вероники так и лежало на диванчике, но было туго запелёнато в застиранную простыню в цветочек, а на макушке и под ступнями навязаны тугие узлы.

Я села на стул, на котором висела куртка Эрика, вынула и включила его телефон.

Первый звонок — родственникам.

Разговор с полусонным мужчиной, который подтвердил, что он действительно бывший муж Вероники Сошниковой, был предельно краток, а результат его очень даже ожидаем. Сошников обматерил отдельно меня, отдельно Веронику, рассказал, что в гробу он её видал давно уже, в переносном смысле, и больше смотреть на неё, даже на мёртвую, никакого желания не имеет, а заодно пообещал, если ещё раз услышит её имя, приехать в Питер, разнести нашу контору к чёртовой матери по кирпичику и набить всем морды. Расценить это иначе, чем решительный отказ от похорон бывшей родственницы, было сложно. Упрекать в чёрствости человека, чья жизнь пошла прахом, и пытаться уговорить его как-то поучаствовать, было тем более ни к чему.