Наталия Шитова – Неспящая [=Кикимора] (страница 52)

Мне показалось, что те десять-пятнадцать минут, за которые нам удалось уложить Веронику на заднее сидение нашего автомобиля, разместиться самим и тронуться в путь, длились целую вечность.

Павел и Женя отнеслись к случившемуся философски. Они, как и мы с Эриком, навидались такого вдоволь, поэтому они спокойно помогли нам. А на Филиппа смотреть было страшновато. Парень здорово испугался и, когда он обменивался с Эриком прощальным рукопожатием, был бледен и растерян.

Эрик велел мне сесть назад к Веронике и присматривать за ней.

Обычно дело это нехитрое. В первые часы кокон всегда похож на обычный сон, спокойный или беспокойный, это уж как повезёт. Но всё-таки сон. Вот и Вероника сначала тихо сопела, время от времени судорожно дёргая руками, но через полчаса пути у неё резко изменилось дыхание, стало рваным и порывистым. Ещё через некоторое время участился пульс.

Эрик припарковался на обочине, осмотрел Веронику, понаблюдал за ней минут пять, не отрываясь, и рванулся обратно за руль.

— Держись там, поедем быстро! — бросил он, трогаясь с места.

Мы помчались дальше. Эрик часто и беспокойно оглядывался на нас, пока я не прикрикнула на него, чтобы смотрел на дорогу.

Ещё с час мы потратили, объезжая город и петляя по просёлочным дорогам, и тут я начала узнавать и названия на указателях, и саму местность.

— Эрик! Тут же рядом садоводство, в котором у Карпенко дача!

— Ага.

— Мы что, к нему едем?!

— К нему. Да не пугайся ты так, — усмехнулся Эрик. — Всё нормально. Он нас ждёт, никаких сюрпризов. Машина, кстати, тоже его… Как она там?

Я взглянула на Веронику. Она неглубоко и часто дышала, и её пульс под моими пальцами бился, как бешеный.

— Да так же. Ничего хорошего.

— Надеюсь, у Витальки есть хотя бы основные простейшие медикаменты. Если придётся надеяться только на её собственные резервы, дело плохо, — печально сказал Эрик. — Общее психическое состояние кикиморы сильно влияет на течение кокона. А её душа просто в хлам изодрана.

Эрик немного повилял по улочкам садоводства и, наконец, остановился у давно не крашенных металлических ворот.

Я сразу же увидела Карпенко, который стал поспешно открывать створки, пропуская машину на участок. Эрик заехал, заглушил двигатель и вылез наружу.

— Виталик, иди вперёд, двери открывай! — скомандовал он и открыл мою дверь. — Лада, вылезай!

Я с трудом выбралась. Эрик волоком вытащил Веронику, подхватил её на руки и понёс в дом. Он слегка пошатывался со своей нелёгкой ношей, но шёл быстро. Рыжая кудрявая грива Вероники занавешивала его плечо и спину. Он нёс девушку бережно, стараясь не задеть за плетёную изгородь вдоль старой веранды.

Я волновалась за обоих. За Эрика, которому сейчас уж точно нельзя таскать предметы тяжелее собственного веса. И за Веронику, потому что, если с ней что-нибудь случится, Эрику будет очень-очень плохо.

Карпенко пооткрывал по пути нужные двери, Эрик пронёс Веронику через веранду в единственную комнату на первом этаже и уложил на старенький просиженный диванчик у окна.

— Виталик, есть что-нибудь из наших средств? — с надеждой спросил он у Карпенко.

— Что-то было, самая малость, конечно… Сейчас принесу.

Он принёс несколько ампул и шприцы. Эрик просмотрел этикетки, заметно расстроился.

— Из этой малости и то всего один препарат подходит, — заключил он. — Но хоть что-то. Лада, помоги.

Я встала на колени рядом с Вероникой. Ритм её дыхания стал совсем прерывистым, и всё это больше походило на панические судороги.

Я попыталась придержать Веронику, давая Эрику возможность сделать ей укол. Через несколько минут она заметно расслабилась, и я её отпустила.

— Всё плохо? — спросил Карпенко, заглядывая Эрику через плечо.

— Ну, в общем, да, — коротко отозвался Эрик. — Всё, Виталик, спасибо. Дальше я сам.

Карпенко побрёл к выходу.

Эрик придвинул к дивану стул, снял куртку и повесил её на спинку, уселся и замер, не отрывая глаз от Вероники. Я стояла рядом, Эрик меня будто и не замечал.

Через некоторое время он пощупал её пульс.

— Не вышло, — коротко выдохнул он. — Не сработало.

— Может, рано ещё?

— Нет. Эффект был, но он быстро прошёл. Сердце разгоняется снова… Ты иди, Лада.

— Так, может, помочь чем?

Он покачал головой.

Я ещё немного постояла в дверях, посмотрела на Веронику и склонившегося над ней Эрика.

— Может быть, я всё-таки останусь?

— Не надо.

Я прикрыла дверь.

Нетерпение и паника крутили меня, хотелось немедленно чем-то заняться. Но раз Эрик отказался от моей помощи, оставалось подчиниться ему.

На старой тесной дачной веранде, служившей кухней, у стола сидел грустный хозяин. В руках он вертел пустой гранёный стаканчик. Чем он был недавно наполнен, оставалось только догадываться, бутылки в обозримом пространстве видно не было.

Я попыталась прошмыгнуть мимо Карпенко на выход, но он взмахнул рукой:

— Ну, куда ты рвёшься? Дождь там пошёл. Садись.

Я вернулась и присела напротив. Смотреть на Карпенко не хотелось.

— Лада, не обижайся за старое. Поверь, ничего личного. Я был абсолютно подневольный человек…

— Да какая разница, Виталий Сергеевич?

— Вот теперь можно «Виталик».

— А теперь «Виталика» уже не хочется.

— Злопамятная ты, — фыркнул он.

— Нет. Не злопамятная. А вы зря думаете, что должностными инструкциями теперь любую подлость оправдать можно. А потом в отставке чистеньким сидеть. Рыбалка, шашлыки, старые приятели… Даже милосердие теперь можно себе позволить, потому что за это выговор по служебной линии уже не вынесут…

Карпенко в сердцах жахнул пустым стаканом по столу, едва не разбил. Очень странно, на вид вроде и не так уж пьян.

— Не герой я, это верно, — с обидой пробормотал Карпенко. — Но и не живодёр!

— А приказ Веронику пристрелить?!

Виталий покачал головой:

— Ты же знаешь, иногда это единственный выход. Обезопасить людей и избавить кикимору от бесконечной пытки… Дай-то Бог тебе, Ладка, на её месте никогда не оказаться. А окажешься — поймёшь. И её поймёшь, и меня.

— Пока я понимаю только Эрика.

— Ему повезло, — хмыкнул Карпенко. — Я вот его не понимаю. И никогда не понимал. Вижу только, что он делает то, что я никогда не сумею делать. Поэтому всегда помогал ему. Не больше, чем мог себе позволить, но помогал.

— Виталий Сергеевич, я вам не поп, а вы не на исповеди. Хватит, без толку это. Лучше выпейте ещё стаканчик, вот от этого толк будет.

— Тебе налить?

— Я водку не пью. А вы не стесняйтесь, мне всё равно.

Он встал и уже повернулся к кухонному шкафу, но тут отворилась дверь и вошёл Эрик.

— Ну, что? Как она? — тревожно спросил Карпенко.

— Умерла, — коротко ответил Эрик и, нащупав табурет, тяжело опустился на него.