Наталия Романова – Против течения (страница 41)
– Мы с Людмилой всё обговорили, решили по поводу дочки их старшей, а ты… Захар! Она ж учительница сына твоего, как в глаза смотреть ей будешь, когда женишься на другой?! Правду, выходят, люди говорят, что вы… А я ещё не верила, смеялась! Мало тебе со Светкой распутства, на дитё неразумное, считай, полез, на сироту безответную! Что творишь-то, одумайся! Сам не спасёшься, Виталию в грех втягиваешь, ещё и невесту свою… не молитвы, чай, читали с ней ночью-то.
Невесту? Какую невесту?
– Не лезь, куда тебя не просят, лёка! – отчеканил Захар. – Что вы с Людмилой обговорили – не моя забота, я тебе ясно сказал: свадьбы не будет. С дочкой Людмилы точно!
– Успенский пост прошёл, время настало! – вернула на тех же тонах Ольга Борисовна. – Для чего благословение получил, для кого венцы снимал? Дальше разгулом собираешься заниматься? В грехе жить? Ты хозяин, отец, примером должен быть, на путь истинный домочадцев наставлять, уму учить, благочестию, с женой нашего согласия миром жить, а ты по койкам скачешь, как жеребец племенной!
– Лёка… – прогудел Захар.
Я же диалог дослушивать не стала, не могла больше. Сердце стучало, как ненормальное, дыхание останавливалось, в прямом смысле воздуха не хватало. Я будто в вакуум попала, задыхалась.
Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Больно.
Заскочила в кабинет, из него сразу на улицу, как оказалось – во двор. И рванула в сторону фермы, не слишком-то разбирая дорогу.
Гусь Иннокентий попытался перегородить путь, петух отскочил в панике, пуховые козы смотрели в удивлении круглыми тёмными глазами, под гвалт уток и куриц, рассыпающихся передо мной, как перед ледоколом море.
Не хватало лишь племенного жеребца!
Как я очутилась здесь, зачем, что придумала себе про себя, Захара, какие мифические «нас» и «мы»? Нет никаких «мы» и быть не может.
Я ведь ничего не знаю о нём, совсем ничего, а так нельзя.
То одна невеста, то другая, то жена какая-то с венцами и без.
Где во всей этой вакханалии я? Моё место где?
Неслась я так, словно пятки скипидаром намазаны, благо дорога прямая, хоть и просёлочная. Километра два-три, и появится ферма, дальше на развозке – пусть говорят, что хотят. Задрало!
В голове шумело, надсадное дыхание перекрывало звуки вокруг, ни щебета птиц, ни шелеста деревьев, ни ветра не слышно, как и звука подъехавшей машины.
– Куда рванула? – догнал меня Захар, вышел из Нивы, перегородив путь. – Тайга кругом, – напомнил он.
– Домой, – огрызнулась я.
– Дом в другой стороне, – отчеканил в ответ то, что я и так знала.
Я уже сносно ориентировалась на местности, в незнакомые места старалась не ходить, но от деревушки к деревушке легко находила дорогу, и лес меня больше не пугал до икоты.
– Садись, – Захар подтолкнул меня к Ниве, не слушая никаких возражений, которыми я щедро сыпала направо и налево.
Пусть невесту свою возит на Ниве этой огромной, может одну, может другую, хоть третью. И жену заодно, и… и… кого угодно. Главное, не меня!
– Что именно ты слышала из нашего с лёкой разговора? – спросил Захар, буквально затолкав меня в салон, уселся сам и резко тронулся.
– Про Светку, дочку Людмилы, благочестие, жену своего согласия, и всякое такое, – пискнула я, отворачиваясь к окну.
Ой, пошло всё в пень!
Жила без Захара и дальше проживу. В крайнем случае, за Филиппа замуж выйду. Ванька уже шутит, говорит, свидетелем на свадьбе будет, а я, если не найду никого, могу Марину взять или Настю в свидетельницы взять.
Или вообще не выйду. На ноги встану сначала, мир посмотрю, в Красноярск съезжу, на Камчатку или в Рим. Точно, в Рим.
– Что я на это ответил, слышала? Если нет, скажу ещё раз: я не собираюсь жениться на дочери Людмилы, нашего она согласия или нет. Мне эта девочка не интересна, я ей, поверь, тоже.
– А Василиса? – выпалила я.
– Вася-то причём? Вот лёка… – скривился Захар. – Василиске учиться и учиться, не до моей персоны ей. А что люди языком мелют, так о ком они не мелят-то? – скользнул по мне взглядом. – Сплетни послушать, мы с тобой в первый же день в постели очутились, было такое? Сама знаешь, что нет. Светлана – моя бывшая жена, теперь уже точно бывшая, развели нас, слава Исусу Христу, – потёр он нос, думая о чём-то своём. – Поедем-ка на дальний кордон, места там красивые, грибные… по пути расскажу тебе всё про себя. Представлю товар лицом, – усмехнулся он. – Тогда и решишь, убегать или шанс дать.
Начал сразу же рассказывать, а я слушала, открыв рот, потому что иначе не выходило. В голове не укладывалось то, что узнала, хоть ничего ужасного не услышала.
Я не росла, как цветочек в оранжерее, знала о судимостях, тюрьмах, зависимостях. Про всё, чем люди портят жизнь себе и близким, ломают через колено. И что выбираются из ямы редко и с огромным трудом.
Вернее, лично я не встречала тех, кто выбрался. Все мои друзья детства – дети потерянных взрослых, и многие уже сами пропали.
Захар же, выходит, смог.
Образ Светы не произвёл на меня никакого впечатления. Выросшая в семье ужаснулась бы: «Разве можно бросить своего ребёнка?» я же точно знала: бросают, оставляют, забывают. И то, как поступила эта женщина, смотрелось почти благородно, не в мусорный же контейнер… не в привокзальный туалет…
Всё это чудовищно звучит, это то, о чём нормальный человек не хочет думать, знать не желает, но оно существует, и сколько ещё будет существовать – неизвестно.
Бывшая жена Захара – человек, от которого нужно держать подальше Лёшу – единственное, что важно.
История с судимостью Захара тоже не ошарашила. Понять его логику я, всегда отчаянно цепляющаяся за нормальную жизнь, боящаяся всего асоциального как огня, не могла.
Но если то, что произошло, его остановило, значит, оно того стоило. Наверное.
Оставалось надеяться, что меня жизнь не поставит перед подобным выбором, и Захара больше тоже.
Хватит с него! С Лёши достаточно. И даже с Ольги Борисовны, на которую я посмотрела под другим углом. Ведь она забрала маленького Лёшу себе, не побоялась ответственности, сложностей, не оставила на попечении государства, что делало её почти героиней в моих глазах.
Ведь как бы я ни хорохорилась, ни уговаривала себя, не находила миллион оправданий родственникам, отпустить до конца ситуацию с сиротством не получалось.
Я, в попытке урвать кусочек благополучия, приехала в сибирское село, Захар отправился в колонию-поселение.
Каждый выживает, как может.
– Подумай, нужен я тебе такой или нет, – подвёл итог Захар, останавливаясь у кромки леса. – Пойдём? – показал взглядом на хвойный, густой массив. – Не Сокольники, конечно, зато экология, – усмехнулся, напомнив наш короткий диалог на сплаве. – Собирала когда-нибудь грибы?
– Нет, – буркнула я, с опозданием сообразив, что ехать в лес с мужчиной на какой-то неведомый кордон – сомнительная идея.
С другой стороны, вся моя жизнь – сомнительная идея, Захар же при желании причинил бы мне зло примерно тысячу раз, или две тысячи…
– Сейчас переоденемся и прогуляемся. Далеко не пойдём, не бойся, кружок-другой сделаем – и домой, – подмигнул он, показывая на небольшую сторожку из свежеструганного бруса, отдающего запахом древесины. – Здесь проходит граница моей земли, потому кордон. Избушку построил для себя, иногда нужно переодеться, обсохнуть, если в непогоду попал, охотники иногда забредают. У них свои зимовья, многолетние уже, здесь же каждый третий, если не второй– охотник, но тайга есть тайга, всякое случается, – рассуждал он, подходя к небольшому крыльцу.
Красиво здесь. Пейзаж будто с картины Шишкина.
Я начинала понимать людей, отдавших Кандалам жизнь и не помышляющих перебраться в другое место. Ведь рукой подать от крыльца родного дома, а словно в другой мир попадаешь, загадочный, волшебный…
– Проходи, – распахнул передо мной дверь Захар.
Я ступила за порог, напрягая зрения в полумраке помещения с уличного света. Пахло сушёными травами, дровяным отоплением, лесной прелостью, женскими духами… странно знакомыми духами.
– Лиза?! – услышала я за своей спиной громыхающий голос Захара.
– Захар?! – стало ему ответом.
– Вита…
Филипп? Фил? Мой собственный парень, назначенный мною на вакантное место принца. На кровати с Лизой…
Глава 27
Оглушённая, я смотрела на верхушки высоченных, огромных, не в обхват, деревьев и не понимала, что я чувствую. Что я
В принципе, что?
Поверх хаоса, что безостановочно крутился в голове и сердце, главенствовало единственное чувство. Иррациональное, какое-то совершенно необъяснимое, глупое даже – обида.
Я до чёртиков, до соплей была обижена на Филиппа, чувствовала себя обманутой, преданной, брошенной. Вопиюще, до боли ненужной.
Ведь это глупо – так себя чувствовать.
Чем я отличалась от него, тем, что не успела переспать с Захаром, а он с Лизой успел? Разве это имеет значение? Я обманула его, он меня, мы квиты.
Всё логично, всё правильно, всё так, как и должно быть… в теории.
На практике я ощущала острую обиду, настолько сильную, что впитать её не получалось, переварить не выходило.