Наталия Романова – Против течения (страница 37)
– Всё отлично с Лёшкой, – поджал губы Захар, сложив руки на груди. – О нём мы поговорим позже, сейчас о нас.
– О нас, значит… Существуют эти «нас»? – в упор уставилась я на Захара.
Высокий, значительно выше меня, широкоплечий, что подчёркивали однотонный лонгслив и тёмно-синие джинсы. Почему-то уставилась на обувь, серые замшевые кеды большого размера. Сорок третьего, сорок пятого, сорок седьмого?
Интересно, приметы про размер ноги имеют под собой хоть какое-то обоснование?
А ещё интересно, бог Захара покарает меня за такие мысли?
– Вот об этом и поговорим, – заявил в ответ Захар, показывая на стул рядом с обеденным столом.
Сам прошёл туда же. Скользнул взглядом по поверхностям кухни, выцепив отмокающую от котлет сковороду, грязные тарелки в мойке – устала за день, решила, что утро в этом случае точно мудренее вечера, – неровную стопку неглаженных кухонных полотенец, недопитую кружку чая, стоявшую уже несколько дней, тёмный ободок тому подтверждение.
– Не подхожу я тебе, Вита Генриховна, – начал Захар, а когда я открыла рот, чтобы возразить, хоть аргументов у меня не было, приложил свою ладонь к моему рту. В нос ударил запах свежеструганного дерева, скошенной травы, осени. – Мне тридцать, почти тридцать один, у меня сын, Алексей, бывшая жена недалеко живёт… – он нахмурился, видимо, воспоминания о бывшей ему не нравились. – На Лёшку она не претендует, в жизнь мою, нашу, лезть не станет, только бывшая – есть бывшая, тебе такой груз в двадцать лет ни к чему. Я старообрядец, к вере пришёл в сознательном возрасте, менять свои взгляды не стану, не для того этот путь прошёл, а ты… незачем тебе, безбожнице, в веру играть, по чужим традициям жить.
Я растерянно моргала, не зная, что ответить.
Как-то это слишком… прямо. В лоб.
Фил с его откровенными приставаниями, признаниями, распусканием рук не был настолько оглушающе прямолинеен, как Захар с «не подхожу я тебе».
– И ты не подходишь мне, – продолжил Захар, проигнорировав мой распахнутый от удивления взгляд.
Уверена, глаза у меня напоминали чайные блюдца, а учитывая длинные от природы ресницы, смотрелись, как у мультипликационной героини, какой-нибудь Нюши из «Смешариков». Розовое объёмное худи и мелкий розовый цветочек на обтягивающем трикотажном комбинезоне дополняли образ.
– Молодая, неверующая, выросла в детском доме, а значит, что такое семья знать не знаешь. О ведении домашнего хозяйства не слышала, – покосился на грязную посуду, разбросанные вещи, мятые занавески – не стала гладить после стирки, повесила так. – У нас с этим строго, как и со многим другим. Посты, молитвы, отказ от праздности, лености, прелюбодеяний, блуда…
– Есть разница? – нахмурилась я. – Разве прелюбодеяние и блуд не одно и то же?
– Прелюбодеяние – нарушение верности мужу, жене. Блуд – связь или помыслы о ней, не нарушающие узы брака. Когда мы целовались, я был женат. – Женат? Прямо женат? В смысле, женат? Господи… – Это прелюбодеяние. Сейчас получил церковный развод, и поцелуй с тобой или мысль об этом – блуд. Аз же глаголю вам, яко всяк, иже воззрит на жену ко еже вожделети ея, уже любодействова с нею в сердцы своём* – всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своём.
– Женат? – выдохнула я, обхватив рот руками, не понимая, как выразить то, что билось внутри раненой, перепуганной птицей.
Что там Филипп говорил про постройку дома, бани, кредит, долго, счастливо, покупку посудомоечной машины и этого… аэрогриля? Подумаешь, руки у него трясутся, когда лапает, зато не женат.
Не женат! И это офигеть какое достоинство, даже с учётом суетливых поцелуев и всего остального суетливого.
– Официально, государством мы разведены давно. Церковный развод я получил недавно, через епархиальный суд. Благословение на повторный брак тоже.
П-ф-ф…
– Могу жениться хоть завтра. Успенский пост прошёл, до Рождественского далеко… но я не подхожу тебе, а ты мне. Согласна? – посмотрел на меня Захар как-то испытывающее, что ли.
– Не согласна! – выдала я, не слишком-то понимая, почему я не согласна и на что именно согласна.
Логично всё говорит Захар. Правильно.
Я, может, вообще замуж не собираюсь. Учить традиции странные не хочу, в грехах разбираться, блуд от прелюбодеяния отличать не желаю. Все эти «яко всяк, иже воззрит на жену ко еже вожделети ея» понимать не стремлюсь.
Я, может, целоваться хочу. Вожделети Захара я, а не вот это вот… яко-всяко!
– Филипп из твоей жизни должен исчезнуть, – выдал Захар. – Пару дней тебе на это, в противном случае, я его исчезну. И вот, – положил на стол моё заявление на увольнение, сложенное в несколько раз, изрядно помятое, – порви и не делай глупостей. Антонина Андреевна больше тебя не побеспокоит, – произнёс он имя с заметной усмешкой. – Приказ о выговоре не прошёл и уже не пройдёт, с Зоей Николаевной я всё решил. Работай спокойно.
– Ладно… – пискнула я.
Выходит, я остаюсь в Кандалах, продолжаю работать учителем начальных классов, расстаюсь с Филом и начинаю встречаться с Захаром…
Остановите Землю, слишком быстро!
– Завтра с утра заеду, гулять поедем, – буквально поставил меня в известность Захар. Поставил перед фактом. Приказ отдал. – Хочешь – Каменный город покажу, хочешь – в район, можем в Красноярск рвануть, до понедельника мы совершенно свободны.
* Евангелие от Матфея 5.28
Глава 24
Всю ночь я не спала, места себе не находила, вставала то попить, то поесть, то измерить шагами спальню – шесть, если вам интересно.
Что за странный диалог произошёл у меня с Захаром, вернее сказать монолог, потому что у меня было пара реплик, пара вздохов и несколько закатываний глаз, когда я вообще теряла мысль и смысл происходящего.
А это его «могу жениться хоть завтра»?
Спасибо, конечно, но я не хочу завтра жениться. В смысле замуж не хочу. Завтра.
И потом, мы действительно не подходим друг другу, верно всё Захар сказал. И про моё воспитание, и неумение вести домашнее хозяйство, и прочие «не»…
И про себя правильно сказал. Не станет же он от своей религии отказываться, если сам пришёл к ней. В молодости, вон, грехи имелись.
Интересно какие? Прелюбодеяния или блуда? Или ещё какие-нибудь?
И вообще, какое мне дело до его грехов, может, в моей религии – ну, если бы она у меня была, – это и не грехи вовсе.
И Филиппа, выходит, нужно бросить, а я не прямо дока в отношениях, чтобы понимать, как это делается. Вдруг это нанесёт ему психологическую травму? Нет, это нанесёт ему травму!
Мне что, вот так, без всякой подготовки, психотравмами разбрасываться?
Ой мамочки… что ж так сложно-то?!
Хоть реви. Я и заревела, от всей души, а после, когда забрезжил рассвет, вырубилась, проснулась от привычного мычания, удара хлыста и перебранки собак, некоторых из которых уже знала по имени. Коров, к слову, тоже.
Выглянула в окно, увидела соседок, собирающихся в небольшую очередь в ожидании фургончика с молочными продуктами.
Быстро оделась, джинсы, худи, кроссовки. Собрала волосы в хвост, захватила деньги, рванула на улицу. Мелькнула совершенно идиотская мысль, при этом показавшаяся реальностью, что никакого визита Захара вчера не было. Приснилось или показалось, стресс сказался или ещё что-то…
Я же чуть не утонула, на моих глазах три ребёнка чуть не погибли, не только Захар привидится, апостол Павел с проповедями придёт. Вот он и пришёл, и сказал: «Аз же глаголю вам, яко всяк… »
С моим появлением соседки замолчали, почтительно расступились, шёпотом обсуждая мой вчерашний подвиг, смелость и самоотверженность. И дуру-бабу Тоньку, чью девчонку я спасла, а она всё лето крысилась, обращения с петициями писала. А сейчас дед Семёнова мальчишки пишет свои, с требованием наградить учительницу.
Жизнь гляди-ка, как поворачивается…
Показался фургончик, всё, как в прошлые разы. Лиза в длинном платье и странном головной уборе – «сорока» называется, в музее старообрядчества рассказали, Захар, сосредоточенный на работе, Лёшка, бодро помогающий старшим.
– Сильно наказали? Папа ругался? – сочувствующе спросила я ученика, когда выдалась свободная минутка, для чего пришлось пропустить всех соседок вперёд.
Понятия не имела, как мог отреагировать родитель на подобную выходку. Опыт говорил, что ничего хорошего ждать не приходится. Сколько бы педагоги ни твердили о недопустимости телесных наказаний, у людей оставалось своё мнение, переубедить никого не удалось.
– Папка никогда не орёт, вообще никогда, он говорит так: «Алексей!», а потом тихо-тихо так рассказывает, чем недоволен… лучше бы наорал, – доверительно шепнул Лёша. – А лёка папина ремнём по ноге попала, – весело отчитался он, – потом я увернулся, убежал в сарай и аж до вечерней молитвы прятался, чтоб снова не нарваться.
– Лёшка, – одёрнул сына Захар, строго глянув на растрёпанного, похожего на взъерошенного воробышка парнишку. – Лизе помоги. Или ей самой коробки носить прикажешь?
– Ой, – очнулся Лёша. – Виталия Генриховна, а это правда, что вы остаётесь? А то Лиза вчера сказала, что вас увольняют за нарушение этичности, а лёка утром сказала, что дядя Митрофан мамке Насте покажет, где раки зимуют, если по её милости его Кирилл без хорошей учительницы останется. И вы, само собой, останетесь. А дядя Митрофан, он…