Наталия Репина – Пролог (страница 14)
Грызя себя и угнетаясь, он почти дошел до станции, то есть думал, что дошел, но неожиданно обнаружил, что там, где, по его представлению, должна быть станция, никакой станции нет. Только маленький продмаг. Алексей, не меняя шага, зашел в него и, приостановившись у входа, бесцельно осмотрел прилавок со скипидарным мылом и носками. Спросить дорогу у пожилой продавщицы, которая вполне равнодушно на него смотрела – насмотрелась на столичных гостей – он не захотел. Он никогда, заблудившись, не спрашивал дорогу, выходил сам. Опаздывал, два раза даже возвращался домой ни с чем, но не спрашивал. И в магазинах до пота и отчаяния мог искать нужную вещь, но к продавцу тоже не обращался. Нет, не только самолюбие. Наверное, где-то в глубине души он был уверен, что другие – под другими следовало понимать всех людей вообще – всегда с легкостью и самостоятельно находят любую дорогу в городе и любой товар на полке. А если он не может, то это лишнее доказательство, что он некий неуместный, не сочетающийся с нормальной жизнью человек. И доказательств таких у него было много, и никакие десятки самостоятельно найденных дорог в противовес двум – трем потерянным не могли его разубедить.
Он вышел из магазина и пошел в том же направлении, в котором шел. Логичнее было бы повернуть назад – совершенно очевидно, что станцию он проскочил. Но кто-то невидимый, кто мог бы наблюдать за ним (конечно, он знал, что никто за ним не наблюдает, но всегда было это чувство: присутствия наблюдателя, который критикует и, что хуже, высмеивает все его движения), так вот, этот кто-то ведь подумал бы наверняка: что же за неловкий человек: шел в одну сторону, а потом отправился в другую. И он пошел вперед, изображая для своего невидимого и враждебного наблюдателя, что точно знает, куда и зачем идет.
За магазином было несколько домиков, уже не дачных, а деревенских, потом и они кончились, пошли заросли бурьяна по обеим сторонам дороги. Слева послышался звук приближающегося поезда. Невидимый за высокой травой и кустами состав не ударил стремительной волной, а, напротив, загрохотал солидно и неторопливо, как будто рассчитывая силы на долгий путь. «Товарный», – подумал Алексей. Сделал еще несколько шагов и через просвет в кустах действительно увидел товарный поезд. Остановившись, он стал машинально считать вагоны. Поезд был длинный, на тридцать девятом вагоне Алексей сбился, опять перейдя на «тридцать, тридцать один», осознал свою оплошность, попытался перескочить, пропустил два вагона, стал складывать в уме и сбился окончательно. Стоял, просто смотрел. Ровное перестукивание, чередование светлых металлических и темных деревянных вагонов, цистерн, конусов и пустых платформ тоже создавало иллюзию бесконечности наподобие лестницы из его сна, но сейчас, когда он глядел на эти вагоны, остановившимися и расширенными, как в детстве, глазами, она не пугала его, скорее усыпляла.
Неожиданно состав кончился. Затих звук. Алексей шагнул вперед, в траву между кустами – ноги сразу намокли – пробрался вперед, закрываясь локтями от цепляющихся веток, и оказался на насыпи. Осмотрелся. Вправо, где в отдалении еще виднелся хвост поезда, уходила блестящая на солнце линия рельсов. Слева, довольно далеко, он увидел коробочку станции с серыми полосками перронов. На противоположной насыпи, которая была значительно выше, стояли домики, по виду дачные. На склоне паслась белая коза; к ней бежали двое белобрысых детей: мальчик постарше и маленькая девочка – а за ними не спеша шла молодая женщина в ярком сарафане. У мальчика в руках был большой букет полевых цветов, которым он размахивал, очевидно желая напугать козу.
Алексей сделал еще несколько шагов вниз, а потом пошел в сторону ушедшего поезда – он заметил, что метрах в ста от него есть некое подобие туннеля, по которому можно перейти на другую сторону. Он почему-то решил разузнать, что это там, на другой стороне.
Вход в туннель преграждала большая лужа, через которую был проложен кирпичный путь, а в самом туннеле было грязно и гулко. Под ногами сочился ручей. На выходе тоже была лужа, но помельче, и ее преодолевать следовало по набросанным веткам. Алексей ступил на ветки, и нога тут же погрузилась в лужу. Впрочем, ноги все равно уже были мокрые.
Он выбрался на высокую насыпь, поднялся наверх, опять осмотрелся. Женщина с детьми ушли уже далеко, коза смотрела им вслед. Он пошел к домам. На крыльцо ближайшего вышла женщина с тазиком, выплеснула воду прямо под окно, в кусты шиповника, посмотрела на него, сделав от солнца руку козырьком, и опять ушла в дом. Он бесцельно пошел вдоль домов, все-таки в сторону станции, потом увидел небольшую улочку между домами и свернул в нее.
Он вспомнил, как в детстве один раз заблудился. Было лето, было жарко. Дождя давно не было, но в рытвинах неровной и глинистой дороги все еще стояла вода, оставшаяся от давнего ливня. В тот день было особенно жарко, и лужи подсохли. Их влажный верхний слой пошел живописными каракумскими трещинами, а в некоторых местах края высохших кусочков даже заворачивались наверх. На одном из них сидела очень красивая бабочка-махаон, желто-зеленая, с хвостами на концах крыльев. Махаон то лениво складывал свои огромные крылья, то медленно раскрывал их – как будто дышал. Алеша стал медленно приближаться, но махаон тут же снялся с места, легко и без всякого усилия, и перелетел на несколько метров вперед. Поймать махаона было мечтой теткиных подруг – все они ловили бабочек и собирали коллекции. Но махаон был редкостью, и некоторые знали его только по картинкам. Алеше было лет пять или меньше, но он как-то догадался, что обладание махаоном придаст ему исключительности в теткином окружении. И он стал красться опять. Как он собирается ловить махаона без сачка, он не думал. Поймается как-нибудь. Махаон опять снялся с места и опустился на землю в паре метров. Потом еще и еще. Он заманивал Алешу, как птица, когда уводит человека от своего гнезда. Подпускал, давал иллюзию, что сейчас, вот-вот, а потом улетал опять. В какой-то момент ему, видимо, надоела эта игра или этот приставучий мальчик, и махаон в последний раз всплеснул своими шикарными хвостатыми крыльями, потрепыхался над лужей и улетел, поднимаясь все выше и выше. Алеша проводил его взглядом и решил, делать нечего, идти домой. Но дома не обнаружил, дома кругом были незнакомые, даже не бараки. И вот тогда – не с того ли началось? – он уверенно зашагал в неизвестном направлении, как будто стараясь обмануть того самого невидимого и недоброжелательного наблюдателя, только и ждущего посмеяться над мальчиком, который не знает, куда идти. Более того: уж не тогда ли и возникла у него эта страсть – тоже начать следить за этим миром, который так недоброжелательно следил за ним, и тем самым увернуться от него.
Алеша уверенно пошел прямо, потом уверенно свернул между домами – улица очень напоминала ту, в которую сейчас свернул Алексей – потом еще куда-то свернул. Стоял звенящий жарой полдень; улицы были пусты. Он вышел к речке. Речка была в их округе только одна и звалась Синичка, но Алеша не узнавал конкретно этих Синичкиных берегов. Он пошел вдоль речки, но она быстро скрылась в кустах, где следовать за ней было невозможно. Тогда он пошел прямо по дороге. Около одного дома на лавочке сидел мужик с зажатыми в зубах гвоздиками и вертел порванный башмак. Он странно посмотрел на Алешу, что было, как он теперь понимал, вызвано удивлением, почему такой маленький мальчик ходит один, но для Алеши это как раз и был тот самый недоброжелатель, подозревающий, что дороги-то он и не знает, а значит, в целом говоря, обобщая, не вполне он уместный, некий не сочетающийся с нормальной жизнью мальчик. И он еще увереннее зашагал вперед, а потом, увидев узенькую улочку между домами, поскорее свернул туда, потому что уже начал уставать делать вид уверенного мальчика, и узенькая улочка неожиданно вывела его на широкую, по которой уже спешили навстречу ему мать, тетка и ее подруги.
Он не стал говорить им про бабочку.
Узенькая улочка тоже вывела Алексея на широкую. Обычная дачная улица, вереницы домов. Тут, под перекрестным огнем скучающих взглядов дачных жителей, скрытых занавесками, и вовсе не стоило растерянно топтаться на месте. Он быстро прикинул, в какую сторону улица длиннее – выходило, что опять придется идти от станции – и быстро зашагал, стараясь не смотреть по сторонам.
Какая-то не только моральная неловкость была во всем этом. Он почувствовал, что, несмотря на июльскую жару, его познабливает. Неприятно пересохло во рту. Он приложил руку ко лбу – лоб был горячий, но в такую жару это не обязательно могло быть температурой.
Одна и та же мысль крутилась в его голове все время, пока он бродил по всем этим улицам, насыпям и тоннелям. Мысль, вызванная его проговоркой, а если быть предельно честным, не проговоркой, а ехидным, вскользь, замечанием Мирры. Вот он, значит, кто. Амбициозный неудачник. А что, разве нет? Положа руку на сердце, поему он так рвался иллюстрировать Макавеева? Только ли из-за великолепных стихов? Отнюдь. Еще и из желания показать, что он – художник такого же уровня, как и Макавеев. Что не ниже, чем Макавеевские, стихи должны быть, так сказать, уровнем его разговора. Хорошо, если принять эту неуютную мысль и пойти дальше: а зачем ему это демонстрировать? Чтобы кто узнал, что он хорош? Макавеев? Некие люди? И почему же тогда ему так неприятно цепкое Миррино наблюдение? Вот она заметила уровень его амбиций. Да, но она не знает уровень его возможностей, и поэтому в ее глазах… понятно. Хорошо, значит, чтоб о нем узнали. Доложите, значит, императору, что есть такой Петр Иванович Добчинский. Это так предосудительно? Постепенно теряя свою некогда большую семью, Алексей не мог не задумываться и о своем уходе, о том, что пугало в нем. И понял, что, умирай он прямо сейчас, самое тяжелое в осознании ухода было бы ощущение, что все будет продолжаться без него. И сейчас без него где-то ехали в электричке и сидели в кафе, но есть и некая точка с ним. А