Наталия Репина – Пролог (страница 13)

Дача его стояла на отшибе и не имела ни высокого забора, как повсюду на улице Павленко, ни сосен на участке. Сам участок был маленький и заросший. И в доме царили запустение и тот особенный запах, медицинский и затхлый, который всегда поселяется в жилищах старых людей, какой бы образ жизни они ни вели. Все вещи были старые, дореволюционные и пребывали в таком угнетенном состоянии, что даже не вызывали зависти у Алексея, который не мог простить тетке, что она при переезде избавилась и от старинного комода, и от немногочисленных икон, и от круглого обеденного стола, и от прямоугольного письменного.

На письменном столе Макавеева был хаос: книги, черновики с пятнами пролитых чернил, битые грампластинки, сломанные карандаши, сковородка с недоеденной и пошедшей нежным пеплом плесени яичницей. Макавеев, к счастью, не позвал его к письменному столу, а указал на место у обеденного. Там было чище – разве недоштопанный носок с торчащей из него цыганской иглой лежал между супницей и вазочкой с вареньем, весь в хлебных крошках. Венчал этот натюрморт граненый стакан с вялыми стебельками колокольчиков, лютиков и ромашек – они бессильно свесились через край стакана, и стол вокруг него был усыпан желтой пыльцой.

Алексей взялся за спинку стула, чтобы отодвинуть его от стола – спинка была липкая.

– Садитесь, садитесь, – сказал Макавеев, как будто почувствовав его замешательство. Потер переносицу.

Еще когда Алексей собирался сюда, он никак не мог решить, что же привезти с собой – потому что визит был, с одной стороны, деловой, но все же. Потом еще, может быть, цветы жене? Нет? Посоветовался с Софьей, она сказала слегка ревниво, что, мол, перебьется. Конфет хватит. Вон «Красный Октябрь» можно на Воровского купить. Чтоб свежие были наверняка.

Он протянул конфеты Макавееву. Протянул бы жене, но ее то ли не было, то ли не сочла нужным выйти к незначительному гостю. (Алексей нагнетал. Ему даже немного хотелось, чтобы Мирра была тем человеком, который может не выйти к незначительному гостю. Или счесть его как гостя незначительным. Это дало бы ему право низвести Макавеева и его жену с той высоты, на которую он сам, его испуганное самолюбие их и возвело.)

Макавеев взглянул на него поверх несуществующих очков.

– Конфеты, да, – сказал он. – Хорошее дело, я любил, зубы болели.

Он говорил немного телеграфно, как диккенсовский Джингль.

Алексей присел на край стула. Потом подумал, что это уж как-то совсем, и уселся основательнее.

– Сейчас жена придет, чаю, – сказал Макавеев. – Пока поговорим.

Значит, все-таки не дома.

Ну хорошо. Поговорим – легко предложить. Как начать, с чего, про всю эту букетную теорию.

– Михаил Иосифович, я просто, по-военному… – начал Алексей.

– Вы что же, воевали, – тут же перебил Макавеев, как будто не замечая, что перебивает.

– Ну да, – растерялся Алексей. Он вспомнил, как удивилась Регина, когда он заговорил однажды про войну.

– И я. В японскую, вот как. Мукден.

Помолчали.

– Михаил Иосифович… – начал опять Алексей и, решившись, затараторил, заторопился, понимая, что, если не скажет быстро и сразу, то уже не скажет никак: – У меня, если честно, большие проблемы с иллюстрациями, потому что, если честно, я не представляю, каков вообще должен быть образный ряд, не потому, что ваши стихи разной, так сказать, тематики, а потому, что сам уровень их организации, понимаете, он как бы не оставляет мне никакого… никакой… – запал уходил, Алексей понял, что «выпалить» не получится, но старик вроде внимательно его слушал, и он продолжил: – Я имею в виду, что мой образный ряд, для того чтобы соответствовать вашему, должен иметь свою, так сказать, систему, что ли, свою… то есть он должен и соотноситься с вашим, и быть оригинальным… оригинальным не в смысле оригинальничанья, вы понимаете, а…

Он задумался, подбирая слово, но не нашел. Выдохнул, с досадой посмотрел в окно и решил не продолжать. Бесполезно. Всегда, когда он волновался, он постепенно начинал говорить быстрее и громче, мысль терялась в десятках ненужных подробностей, одна из которых обязательно уводила его в сторону, и он уже знал, что, если не остановится сейчас, дальше будет только хуже. Старик по-прежнему внимательно смотрел на него. Алексей чувствовал его взгляд, но не мог заставить себя встретиться с ним глазами и с ненавистью уставился на свои конфеты. Он почувствовал, что ему жарко.

– Да вы не мудрите, – сказал Макавеев. – Нарисуйте, не знаю. Что все рисуют.

– Цветочки, – ляпнул Алексей.

– Вот-вот. Родную природу.

Алексей усмехнулся. Он сразу получил желаемое, но был разочарован.

– Ну да, картинки значения не имеют, – немного обиженно сказал он.

Макавеев медленно и с удовольствием засмеялся.

Действительно, ну что он лезет к поэту со своими концепциями? Тот уже сделал дело: написал стихи – прекрасные стихи! – и какое ему дело до амбиций неизвестного иллюстратора, который притащился к нему и мудрит тут у стола. Что он, хочет, чтобы иллюстрации вышли лучше стихов, что ли? Привлекли к себе больше внимания, чем стихи? Чтобы все сказали: ну стихи понятно, старик Макавеев он и есть Макавеев, но картинки-то хороши. Кто рисовал? Половнев? Кто таков Половнев? А подать сюда!

– Мирра вот как раз, – сказал Макавеев.

Он перевел взгляд за окно и увидел, как к дому подходит сгорбленная очкастая старуха в берете. Берет – дом стоял на высоком фундаменте – проплыл по нижнему краю одного окна, исчез и вынырнул у другого. Исчез. На крыльце послышалась возня, ковыряние ключа. Макавеев быстро вышел в сени. Алексей привстал было, но сразу сел.

– А что ты дома, почему? – послышалось из сеней.

Говорила Мирра протяжно, слегка подгнусавливая.

Что-то пробурчал в ответ Макавеев.

– Не говорил ты. Ты говорил, что собирался к Соломатинову.

Бурчание.

– Какой художник?

Алексей встал.

Мирра вдвинулась в комнату.

– А чаю гостю не мог предложить, что ли, – сказала она, не глядя на Алексея.

– Тебя ждал, – сказал Макавеев, входя следом.

– Он без меня воду не может вскипятить, – сказал Мирра Алексею так, как будто они давно уже встретились и не первый час ведут разговор. Он сконфуженно и неестественно засмеялся, и ему тут же показалось, что старуха быстро цапнула по нему острым взглядом, который тут же размылся за двойными мутными стеклами ее очков.

– Вы садитесь, что стоять, – сказала она. – Миша, поговори с гостем про искусство, пока я чай.

– Да мы… – сказал Алексей растерянно, но он уже выходила из комнаты.

Макавеев между тем пристроился к шкафу, листая тонкую книжку в картонной обложке.

– Сейчас… – сказал он. – Найду тут вам. Вы садитесь, да.

В глубине дома громыхнуло железным, потом раздался звон разбитого стекла.

– Без этого никуда, – сказал Макавеев, не отрываясь от книги. – Посуды много, ничего.

Алексей посмотрел на него. Макавеев был высокого роста, тощий и жилистый. Он не сутулился, что делало его моложе, но о возрасте говорило лицо, на котором значительно выдавались вперед подбородок, крючковатый нос и тяжелые надбровные дуги, скрывающие небольшие глаза. А еще – общая бесцветность. Выцветшими были глаза, давно не голубые и даже не серые, и клочья волос на лысом черепе, и кусты бровей, и даже пергаментные пятна на лбу и висках были неопределенного цвета и почти сливались с цветом кожи. «Сколько же ему лет?» – подумал Алексей и только принялся высчитывать, как Макавеев сказал:

– Вот. Нашел, – и подсел к столу.

Книжечка в его руках оказалась «Василием Теркиным» с известными иллюстрациями Верейского.

– Такое что-то сотворите, вот так, – сказал Макавеев.

Алексей с недоверием посмотрел на него, не издевается ли. Но тот был серьезен.

– Михаил Иосифович, – сказал Алексей, – но у вас же с этим ничего общего!

– Так я про картинки, про картинки, – сказал Макавеев.

Вплыла Мирра, держа большой латунный поднос с чашками, опасно съехавшими к краю.

– Просто что-нибудь эдакое, – неопределенно вертя рукой, повторил Макавеев и отложил книжку. – И чаю давай, давай, Мирра, чаю, что ты, в самом деле!

Он не хочет говорить об этом, понял Алексей. Не не может, а не хочет. Иначе надо допустить мысль, что потрясающий, тонкий поэт, умница, до такой степени не разбирается в живописи. Но почему же он не хочет об этом говорить?

– Вы, может быть, думаете, что я не понимаю, что такое иллюстрирование? Считаю чем-то второстепенным по отношению к живописи? – спросил Алексей, машинально отодвинув поставленную перед ним чашку. Макавеев удивленно взглянул на него. – Отнюдь! Я уже не одну книгу проиллюстрировал. Это особое искусство, требующее… навыков и понимания, содержащее множество секретов. И оно совершенно не мешает моим занятиям живописью. Это просто разные вещи, вот и все.

– Не мешает, – повторила Мирра, пронося сахар мимо чашки. Кубик звякнул о край и упрыгал под клубок. – Ах ты, Господи, Твоя воля! – сказала Мирра и, приподняв пальцем свою пару очков, стала близоруко водить носом у поверхности стола.

– Без этого никуда, – сказал Макавеев и любовно погладил ее по плечу. Извлек сахар, булькнул ей в чашку.

Только на обратном пути Алексей понял, какую глупость он сморозил. Вернее, даже не глупость – он, что называется, проговорился, от неловкости и растерянности озвучил то, что сам для себя еще толком не формулировал. И эта цепкая старуха сразу поняла. Как она выделила его фразу, именно эту! Мешать может что-то второстепенное, ненужное, незначительное. Своей фразой про «иллюстрирование не мешает живописи» он ведь показал на самом деле, что считает иллюстрирование чем-то ниже своего достоинства. Вот приехал к известному поэту – не просто известному, а действительно прекрасному поэту – этакий надутый идиот, униженный ролью иллюстратора. Он, видите ли, предназначен для великих свершений, он с ними одного полета птица, как это они не видят. Какая вселенская глупость, какой… какой конфуз. Ну да, оррёр, просто оррёр. Очень смешно, да.