Наталия Репина – Пролог (страница 16)

Княжинская все не уходила, медлила, придумывая несуществующие дела среди аккуратных бумажных стопок на столе. Она ждала, что Половнев уйдет с ней. Но он не собирался. Он, похоже, уже не собирался и выпить чаю. Он сидел, уставившись прямо перед собой и, казалось, не помнил ни о Княжинской, ни о Регине.

– Алексей? – решилась Княжинская. – Я ухожу.

– Да, Софья Михайловна, – очнулся Половнев, – значит, как договорились, я иллюстрации в понедельник, как штык, простите еще раз.

Это явно не предполагало, что он к ней присоединится.

Княжинская вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Регина застыла с мокрыми чашками в руках. Редкие, но сочные капли собрались на затейливых чашкиных ручках и закапали Половневу на брюки. Он не заметил первую, стряхнул вторую, а после третьей вопросительно поднял на Регину глаза. Глаза его были, против обыкновения, темными.

– Гуля, – вполголоса сказала Сереброва, оторвавшись от красного карандаша. И указала головой на капающие чашки.

Потом пили чай – к счастью, присоединилась Сереброва, и, если бы не ее непрерывное щебетание, Регине пришлось бы туго. У Половнева неожиданно поменялось настроение, из оживленного и даже кокетничающего он превратился в задумчивого. Регина уже решила, что его странное поведение как-то связано с ней и что остался он из-за нее, но при этом ничто в его поведении не выдавало в нем, скажем так, влюбленного человека, который решил объясниться со своей возлюбленной.

Между тем в комнате потемнело. Теперь она освещалась только настольными лампами, двойственность освещенного солнцем и теневого растворилась во всеобщей тени. Настольных ламп не хватало, но до ухода оставалось совсем немного, и всем было лень что-то менять ради такого ничтожного времени.

Сереброва встала и, отведя штору, выглянула в окно.

– Ого! – сказала она не оборачиваясь. – Тучища-то какая.

Половнев не двинулся с места и даже как будто не заинтересовался, а Регина подошла к другому окну. Выглянула тоже.

Это была не туча. Туча – это что-то имеющее очертания, что-то, вокруг чего можно увидеть нормальное небо. Что-то, что несет и уносит ветер. Это же была не туча, а просто синее небо превратилось в черно-лиловое и легло на крыши домов, сплющив их и вдавив в землю, обесцветив деревья и дома, заполнив собой воздух. От этого неба у Регины остановилось дыхание и грудь скрутило в ту самую невралгическую боль, от которой она так страдала ночами. С такой тучи, наверное, начнется конец света – вдруг неожиданно подумалось ей. Уж слишком невыносимо было. Черно-лиловый кошмар медленно двигался – не двигался, а поглощал собой все новое и новое пространство. Она вспомнила, почему подумала про конец света. Он ей однажды приснился. Как будто мама стирает, бабушка на кухне, а на них идет вот такое же черное – еще чернее оно было и еще ужаснее. И все как обычно, вот и мама стирает, и бабушка на кухне, но только это конец света. И последнее, что помнила Регина из своего сна, прежде чем она сдавленно закричала и проснулась – это маленькая бабушкина иконка Казанской Божией Матери в тусклом серебряном окладе, которая почему-то оказалась на ее стене у изголовья. И вокруг нее все уже заволакивало грязным серо-лиловым, с клубами и клоками, и ее уже было видно все хуже. А потом ей удалось выдавить из себя сиплый стон, и она проснулась.

– А я без зонта, – растерянно сказала Сереброва.

Обернулась к ним.

– У меня тоже нет, – сказала Регина.

Половнев по-прежнему безучастно сидел в кресле, смотрел перед собой.

Обе взглянули на часы. Было без пяти.

Выключить лампу и покидать вещи в сумку заняло у Серебровой секунд десять.

– Значит, Гуль, – заторопилась она, остановившись неподалеку от Половнева. Он тоже встал, но смотрел на Регину. – Ты только не забудь, когда вахту будешь проходить, я скажу, но и ты тоже, ты скажи дежурному, чтобы он проверил вечером наш кабинет, потому что я дважды уже утром прихожу, а то ли уборщица за собой не закрывает, то ли я не знаю…

Она не слушала, смотрела на Половнева, потому что он смотрел на нее, и глаза его были провалившимися и черными, как эта невозможная туча из ее сна, и какое-то непонятное ей больное мучение было в них, и еще что-то, отчаянное, тяжелое, и она почувствовала, что у нее от напряжения выдерживать этот взгляд начинает трястись голова, потому что там было слишком много всего, что никак не соответствовало ни ее внутреннему наполнению, ни ее опыту, ни тому, что она, может быть, в принципе в состоянии выдержать.

Она отвела глаза.

Сереброва, оказывается, успела выйти.

Было очень тихо. На улице просигналила машина, подчеркнув густую тишину.

Она сделала вдох, набралась сил и опять подняла на него глаза.

Он по-прежнему стоял около кресла и не мигая смотрел на нее. Та оставшаяся простодушной и незагипнотизированной Регинина часть, которая еще могла рассуждать, понимала, что надо набраться чего-то – решимости или глупости – и просто сделать самой любой шаг. Просто чтобы в этом застывшем воздухе можно было опять начать дышать. А там будь что будет. И пусть она окажется в его глазах все той же ничтожной идиоткой.

Она качнулась вперед.

И в это время зазвонил телефон.

Алексей как ни в чем не бывало взял трубку. Послушал. Передал ей.

– Вас, – сказал он. И сел назад в кресло.

Регина удивленно взяла трубку.

Звонили с вахты, сообщали, что к ней идет Мария Тарасевич.

Она совсем забыла. Она же сама сегодня просила Княжинскую выписать Маше пропуск якобы для сбора материала к курсовой работе, а на деле – посмотреть, как и где Регина работает. И еще тогда Регина помечтала, что вот бы было здорово, если бы Половнев зашел – она бы показала его Маше. Она настолько сблизились за это время с Машей.

И вот все совпало. И не было ничего более неудачного.

– Ко мне… сейчас подруга придет, – робко сказала Регина. – Вы не против?

– Нет, конечно, Регин, – спокойно сказал Половнев, – конечно, нет.

Регина села на свой стул.

Прошло несколько минут молчания, но уже другого, пустого. Занять его было нечем. Все это время Маша шла: мимо дежурного, по лестнице, по коридору, по другой лестнице.

Потому они услышали шаги, а потом открылась дверь.

Ночью она не могла заснуть из-за досады и отчаяния. Остаток дня не восстанавливался в памяти – вспоминался лишь вспышками отчаяния. Вот она представляет их друг другу. Нет, ничего такого, никакого внезапно вспыхнувшего интереса. От чая Маша отказывается, и они уходят на «экскурсию», оставив неподвижно сидящего Половнева неподвижно сидеть дальше. И Регина молит: ну пусть Маша вспомнит что-нибудь, из-за чего ей надо срочно уйти. Потому что просто дожидаться ее Половневу нет смысла – они с Машей, как подруги, должны уйти вместе.

Вот они с Машей стоят в углу наборного цеха – здесь немноголюдно, ночная смена небольшая, потребности сейчас нет. Регина остановившимися глазами смотрит на шумящий цех, а Маша говорит ей что-то, что она, наверное, не вовремя, но в интонациях Машиных нет и десятой доли понимания того, насколько она не вовремя. Регина пытается ей даже объяснить что-то про глаза, но не находит нужных слов. Почему она не попросила ее просто уйти?! Почему Маша – тонкая, умная Маша, которую она сразу определила на роль образца для подражания – сама не догадалась об этом?

Потом они возвращаются в комнату, но Половнева там, конечно же, нет. И они пьют чай, и Регина настолько безжизненна, что чуть не портит и эти отношения: Маша, окончательно обескураженная странным приемом, торопится и уходит – без нее. А Регина остается и плачет, плачет в пустой комнате, а потом в электричке, и дома тоже, и весь вечер у нее болит голова. И что самое неприятное – у нее не получается доплакаться до такого отупения, когда все наконец теряет свою остроту и воспринимается через призму толстого носа и неподвижных красных глаз с распухшими веками. Тогда ты с горькой усмешкой говоришь: «Дааа… ладно… вот так…» И усмехаешься опять, и делаешь много неприятных дел вроде почистить туфли и пришить пуговицу, потому что теперь ты новый деловитый человек с очерствевшим от страдания сердцем.

Не было этого. Она то плакала, то каменела от черных глаз, и все пыталась понять, что же это было. И что было бы, если бы Маша не пришла.

Машино увлечение Региной вызвало некоторое удивление ее компании. Впрочем, к Регине отнеслись благосклонно, хотя ее дружба с номенклатурной идиоткой Иркой Фетисовой была так же малообъяснима, как и внезапно вспыхнувший Машин интерес. Фетисова носила розовое и кремовое, красилась, благоухала, ее возили на машине поклонники, среди которых были и вполне взрослые мужчины. Вместе с Региной они составляли странную пару. Справедливости ради – Регина с кем угодно составляла странную пару. К тому же ее отношения с Иркой постепенно стали сходить на нет.

Итак, Регина стала сближаться с Машиной элитой. Элита смотрела на нее насторожено, не гнала, но и не принимала. Пару раз Маша брала Регину с собой на какую-нибудь выставку или в кино, куда шли и остальные, но затея успехом не увенчивалась. Никто, конечно, Регину не игнорировал, но при разговоре ни тема его, ни имена, которые упоминались, ни лексика, которой девушки пользовались, не были Регине привычны и знакомы. Эти походы идеально вписывались в Регинины планы – именно они были ей необходимы, чтобы приблизиться к так называемому половневскому уровню – но оказались настолько тяжелы, что довольно скоро она стала их избегать, отказываясь под вежливыми и благовидными предлогами. Маша чувствовала вину, но и облегчение.