Наталия Плехт – По тропам Кромки (страница 9)

Яр сделал пару глотков компота, признался:

– Думал – сдохну. А сейчас хорошо. Говоришь, кафе рядом?

– Вон оно. Шпиль видишь? – Вирм развернулся, показал пальцем.

– Ага. Недалеко. Давай чуть-чуть постоим тут, – Яр приставил ладонь ко лбу, заслоняя глаза от солнца. – Полюбуемся. А потом дойдем туда, сядем, и ты мне объяснишь, где именно змей живет и давно ли ты его… гм… знаешь.

– Нечего особо рассказывать, – признался Вирм. – Мне говорили, что он живет рядом с Кромкой. Кромка – это такая тропа между мирами. А у него где-то рядом гнездо. Отнорок. Может, это подпространство, а, может – параллельный мир. Я в этом не разбираюсь, я не ученый, академий не заканчивал. А связан я с ним уже, считай, тридцатник как. Мне пять лет было, когда я яйцо увидел. Оно на заброшенной стройке лежало.

– Круто, – Яр допил компот и тряхнул головой. – Я в детстве тоже по заброшенным стройкам лазил, но у нас там вирмовы яйца не валялись. Тебе, похоже, крепко повезло.

Глава 5. Владимир. Первый вылет

Ветер трепал тенты, капли испарины ползли по стеклу бутылок с минеральной водой, добираясь до деревянной столешницы. Вирм смотрел на мешанину камня и зелени, отмечал изменения – в новостройке прибавились три этажа, а на старом корпусе санатория разобрали крышу – и парил на волнах умиротворения. Он с первых дней удивлялся разнице – здешние львы, охранявшие магазины, орлы, прячущиеся в тени деревьев, барельефы домов, были безжизненны или не несли угрозы. Просто рай по сравнению с Питером. Поначалу он думал, что зло изгоняют горы и источники минеральных вод, потом, поездив по югу, решил, что жизнь в камне выжигает беспощадное летнее солнце. А может, дело в деревьях, растущих на каждой улице, пробирающихся корнями под фундаменты, с легкостью взламывающих асфальт и крошащих бетонные плиты – вытягивают из камня соки, не дают ожить.

– Я уже готов слушать продолжение, – сообщил Яр. – Где ты нашел яйцо? Здесь? – он огладил дрожащую от зноя панораму.

– Нет. Я сам… – Вирм запнулся на фразе: «Я сам из Питера».

Не из Питера, а из города-спутника. Сорок тысяч человек, женщин больше, чем мужчин, все, кто в силах штурмовать утреннюю электричку или автобус до станции метро, работали в северной столице. Памятники культуры – как без памятников? И обветшавший дворец, и парк, и отреставрированная крепость, к которой привозили туристов.

Вирм – тогда еще Вовочка – и достопримечательности существовали отдельно. Пацаны из пятиэтажек гоняли в футбол на пустыре, и он тоже носился по утоптанной траве в толпе малышни, то визжа от восторга, то вывесив язык от усталости. За пустырем, отгороженная бетонным забором, скалилась провалами окон законсервированная стройка. За пару лет до рождения Вовочки в городишке начали строить бытовой комбинат, и промахнулись с расчетами – топкий грунт просел, коробку перекосило. Детям к стройке подходить запрещали строго-настрого, да разве за шустрыми пацанами уследишь? А за Вовочкой в дни, когда закрывался детский садик, и не следил никто: бабушек-дедушек не было, мама-одиночка не могла отменить занятия в художественной школе, а соседка, которую просили присматривать… уставала она быстро от Вовочки и отправляла гулять на пустырь.

Наверное, маме хотелось девочку. Тонкую, акварельную, тихо сидящую за раскрасками, с почтением переворачивающую страницы альбомов с репродукциями Серова и Васнецова. Что Вовочка, дравшийся с соседскими мальчишками, что Вирм, отделывающийся переводами на банковскую карту – и то благодаря порыву Кристинки стать женой и невесткой – вымотали слишком много нервов и не смогли стать заботливой опорой в старости.

Он полез на стройку за футбольным мячом. Забросили туда мяч старшие пацаны, ударили сильно, перекинули через забор. А доставать послали подвернувшуюся под руку мелочь, верткую и щуплую – как раз пролезет в собачий подкоп под плитой забора. Вовочка сначала пачкаться в земле не хотел, но его взяли на «слабо». Стройка, заросшая кустарником, дохнула сыростью из подвального зева. В шорохи и размеренную капель вплетался тихий писк. Вовочка прислушался, зажмурился – от страха, не от любопытства – и вдруг понял, как будто ему картинку показали. Там, в сырости, возле стены, среди обломов кирпичей, лежало гладкое серебристое яйцо. И в нем ворочался, пытался оттолкнуть тесную скорлупу крохотный змееныш. Будь у гаденыша лапы, может, что и получилось бы. А так – бодался, пихался то лбом, то хвостом, и все одно без толку.

Страх исчез – змееныш был маленьким и неопасным. Вовочка сделал пару шагов и провалился в глубокую круглую яму из бетонных колец. Упал удачно – внизу кто-то ваты набросал. Только штаны порвал, зацепился за арматуру.

На его крики и рыдания явилась сторожиха – Вовочка и не подозревал, что стройку кто-то охраняет. Бабка была уродливой, одноглазой, со шрамом, перекосившим лицо в гримасе вечной злости. Она даже не разоралась. Вытащила Вовочку из ямы – руки у нее оказались длиннющие и загребущие. Зашила штаны, сводила в подвал, разрешила потрогать яйцо. Велела никому об этом не рассказывать, на стройку больше не приходить. Яйцо, мол, само без Вовочки вылупится и вирм потом его найдет.

Вовочка вернулся на пустырь, к пацанам, принес мяч, который подкатился ему под ноги, когда он вышел со стройки, и никому не рассказал ни о сторожихе, ни о яйце. Не поверили бы. Засмеяли.

Маленькая тайна не давала о себе забыть. Вовочке снились странные сны – два могучих крылатых змея парили над болотистой равниной, охраняя серебристое яйцо, заботливо уложенное в гнездо из камыша. Бабка-сторожиха что-то бормотала, пришивая клочья ткани к камышинам. Сны разнились: иногда на нее кричал дед в пятнистой куртке, иногда бабку брали под локти и уводили люди в форме. Как-то раз яйцо пытался разбить копытом огромный олень, золотой, похожий на ожившую скульптуру. Его отогнали взрослые змеи, оттеснили с дороги, выстланной ватой, сбросили в пропасть. Когда кого-нибудь били или обижали, Вовочка просыпался, вытирая слезы. Мама беспокоилась, спрашивала, почему он плачет, но про змеев толком не слушала, а впустую-то что рассказывать?

Самыми лучшими были сны, когда Вовочка прокрадывался к большой дороге, устраивался в кустах и рассматривал идущих мимо путешественников. Здесь не было ни одного автомобиля, зато животные разгуливали в изобилии. И вьючные быки, тащившие на спине связки узлов, и нагруженные верблюды, и даже слоны ярких в попонах, увенчанные резными башенками с погонщиком. Пробираться к дороге было страшновато – облачно-ватные клочья всегда парили над темной бездной, выстилались тропой, если сделать первый шаг. Вовочка успокаивал себя тем, что если упадет вниз – не разобьется, а проснется. Это же сон. Во сне никто не умирает.

Подросший Вовочка обшарил стройку от верхнего этажа до подвала, яйца не нашел и постарался выбросить странную историю из головы. Дорога, змеи и караваны снились все реже. В армии Владимир о крылатых тварях и яйце позабыл. А потом…

Вирм протер ладонью запотевшую бутылку, решил, что лишние откровения ни к чему:

– Я сам из Питера. Яйцо на стройке нашел. Змеев во сне стал видеть. И еще много всякой чертовщины снилось. Прошло, когда в армию забрали. Я о змее и не вспоминал. Вернулся, а он уже вымахал о-го-го… меня почуял и вылупился.

– Вылупился, а дальше? – с любопытством спросил Яр. – Он в своем подпространстве летал или сразу Питер громить принялся? Как ты понял, что тебе нужен якорь? Где первого якоря нашел?

Вопросов было слишком много. Вирм выбрал один и дал нейтральный ответ:

– С первым якорем я познакомился до того, как змей вылупился. Это была моя девушка. Ждала меня из армии, дождалась. Монету я ей в подарок привез.

– Что с ней случилось? – Яр прикрывал смущение твердостью голоса. – Я тебя не допрашиваю, пойми мой интерес правильно – меня же это напрямую касается.

– Нас расстреляли после выполнения заказа.

Вроде уже отболело, а говорить все равно трудно.

– Моя вина, моя ошибка. Я польстился на большие деньги, не подумал об опасности. Не подумал о последствиях. Змей сделал, что заказывали. Ни я, ни он не ожидали, что особняк начнет рушиться, хороня под собой людей. Пока мы справлялись с шоком, дверь в квартиру выбили. Ирина умерла на месте, я почему-то не умер. Оказалось, что меня трудно убить, когда я в трансе. Повышенная регенерация. Даже кровью не истек – утром смог замотаться в одеяло и уползти на чердак. Там две недели отлеживался. Змей сам к себе вернулся. А через месяц я его позвал, и мы отомстили. – Вирм не стал умалчивать о важной детали. – Я забрал у покойного заказчика и оплату, и проценты. И уехал из Питера. Со стартовым капиталом для новой жизни.

Яр долго молчал. Потом сказал, и правильно сказал, Вирм от него не ожидал даже…

– Сразу на язык попросилось: «Мне очень жаль». И чистой правды в этих словах нет – дело, похоже, давнее, и не знал я твою Ирину. И все-таки жаль, что у тебя так вышло. А отомстить смог – это хорошо. Зло выплеснул. Жить чуть-чуть легче.

Вирм кивнул – да, стало чуть легче – и, упреждая возможный вопрос, объяснил:

– С тех пор я ученый стал. На заказы без охраны не выезжаю. Надюха всегда рядом, Петя. И пару-тройку бойцов с фирмы беру. И заказчиков проверяю. Так что за безопасность не беспокойся.