Наталия Плехт – По тропам Кромки (страница 6)

По весне в лесах водили хороводы дочери Заржины и Хлябника, зеленовласые красавицы Живинка, Берегиня и Цветана. Тормошили скованную морозом землю, оставляли следы из пролесок и морозников. Иногда с ними в круг выходила Шмельница – черноокая, черноволосая, ослеплявшая ярко-оранжевым платьем, будившая шмелей и отправлявшая их собирать первый нектар.

Знавал скель и тех, кого не тревожили людские горести. Ясмень, бог пожара, являлся, чтобы вдоволь поплясать в огне горящих городов и сел. Сыновья Древобора, Лех и Овражень славились тем, что превращали рощи и сады в губительную чащобу. По трактам и тропам частенько бродила окривевшая Стежка-Дорожка, обозленная за свое увечье на все миры и Кромку. Стражи Чура действовали по-разному: одни гнали бормочущую старуху прочь, другие позволяли ей кроить и перешивать человеческие судьбы, не осмеливаясь перечить обезумевшей богине.

Кромка не исчезла, в этом скель был уверен – тропа между мирами не может пропасть навсегда. Захаживали гости, ох захаживали. Не те, что к добру, те, что к худу. Скель вспомнил деву-лихорадницу, тонкую, изломанную, ставшую идеалом красоты для тысячи мужчин и женщин. Снова пробрал озноб, как на показе коллекции модной одежды, куда его занесло случайным ветром пару десятков лет назад – выехал в столицу за фальшивыми документами. Зал аплодировал. Трясовица улыбалась, лобызала товарок по подиуму и модельера, алела щеками, предвкушая жатву предсмертных хрипов.

Почему ее не остановили стражи Чура? Прошмыгнула в лазейку? Вошла с чьего-то дозволения? Или нет уже стражей, просто нечисть позабыла пути в неприметный мирок, и сюда забредали только по случайности?

Много безответных вопросов. Скель подозревал, что перемены в окружающем его мире – отголоски событий куда более масштабных. Может быть, боги воюют между собой, меняя межмирье, и выплескивают гнев и боль через скрытые землей алтари. А, может быть, просто устали и уснули, оставив людей на произвол судьбы.

Размышления и воспоминания так захватили скеля, что он чуть не споткнулся о спящее в подъезде тело. Пьяный сосед, регулярно устраивающий дебоши и избивающий жену и дочь, не добрался до дверей квартиры. Прикорнул на ступеньках, перегораживая путь к лифту.

Со стороны могло показаться, что Лев Евгеньевич наклонился к соседу, пытаясь понять – жив тот или почил в бозе. Пальцы коснулись запястья пьяницы, словно нащупывая пульс, лоб прорезала морщина. На самом деле скель воспользовался удобным случаем и украл у соседа добрых полгода жизни. Ни дареные, ни краденые годы не имели вкуса и не заражали алкоголизмом или сумасшествием.

Лев Евгеньевич степенно разогнулся, переступил через руку соседа и прошествовал к лифту. Неожиданная удача приободрила – отступило желание спрятаться под каменной броней, застучало, разгоняя кровь, взбодрившееся сердце.

Дома скель старательно развесил одежду по плечикам – рубашка на выход в магазин сгодится – достал из кармана письмо и отнес на кухонный стол. Нож взрезал конверт с хрустальноводским и екатеринбургским штемпелями. Сложенный тетрадный листок едва не спланировал на пол – скель успел поймать его на лету. Край листка был неряшливо оборван. Короткие строки написаны пляшущим почерком – буквы расползались в разные стороны, меряясь неуместной длиной и шириной.

«Пишу вам по наущению моей родственницы, Ефросиньи Петровны Гладышевой, переехавшей в Хрустальный Ключ из уральского села в 1961 году вместе с супругом. Она посоветовала мне обратиться к вам, как к сведущему кладоискателю. Нам нужна срочная консультация по поводу одной находки. Об особенностях оплаты осведомлен, заранее согласен, готов потратить десятилетие. Прошу вас позвонить по телефону…»

Скель отвел взгляд, не вчитываясь в ряд цифр, и задумался, перебирая имена и даты. Гладышева. Нет, фамилия ни о чем не говорила. Ефросинья. Фрося. Покопавшись в памяти, скель вспомнил толстенную русую косу, зеленые глаза. Фрося! Красавица была, и любую тоску и боль ладонями снимала. Рассталась с даром, когда замуж пошла, тогда связь и оборвалась – с обычными людьми скель общался неохотно. О чем говорить? С придуманными праздниками поздравлять? Вот и Фрося почти сорок лет молчала, по пустякам не дергала. А теперь нашла – или поверила, что нашла – богатую захоронку, решилась позвать на помощь.

Соблазнительно. Заманчиво. Оплата должна вернуть скелю силы, лишить проблем со сменой облика – в последнее время он с трудом копировал две фотографии с документов, о том, чтобы уйти от слежки, превратившись в случайного прохожего, не было и речи. Предложение привлекало и отпугивало одновременно. Скель побаивался, что его заманивают в западню, и ему придется потратить последние крохи волшбы на то, чтобы вырваться. Позвонить? Поговорить с этим… как его? Скель прочел имя, которым подписался отправитель. Георгий.

Будет ли польза от звонка? Вероятнее всего – нет. Скель не поймет, ответили ему правду или соврали. Он не утратил умение распознавать людскую ложь, но для этого требовалось смотреть в глаза. Звонок выдаст его заинтересованность, в худшем случае подтвердит: тот, кого хотят заманить в ловушку, действительно существует.

Скель отодвинул письмо. Распахнул окно, впуская морозный осенний воздух. Он стоял перед выбором. Можно было продолжать бессмысленные прятки. Прозябать в человеческих городах, переезжать, меняя однотипные съемные квартиры, воровать кусочки жизни и документы, бояться разоблачения по отпечаткам пальцев. Он не удалялся от Уральских гор – верил, что его источник зазвучит там, где он впервые осознал себя. Когда-то, в годы революции, он вернулся в Екатеринбург, раздираемый гражданской войной. Против потока – рвался туда, откуда многие люди бежали. Он равнодушно следил за сменой человеческой власти, не тяготился «железным занавесом» – перейти границу, осыпавшись щебнем, не составляло особого труда. Беда была в том, что свобода европейских стран, манившая людей, не давала ему никаких привилегий, а могла и наложить дополнительные ограничения.

Советская власть сначала отрицала колдовство, затем, постепенно, начала подминать редких колдунов, ведуний и нежить, ставя на контроль. Несогласных и бунтовщиков уничтожали. Скелю удавалось скрываться от надзора особых отделов. Здешние правила игры он выучил назубок. Как выжить в свободной Европе или далеких Соединенных Штатах Америки – сложный вопрос. Скель не верил в правительство, не замечающее существование волшбы – даже коммунисты в итоге построили Астрально-Диагностические Центры и создали институты для обучения биоэнерготерапевтов. Какую плату мог бы взять с него свободный Запад, скель не знал и не хотел знать. Он боялся, что эмиграция отрежет ему путь в Уральские горы.

«Горы, в которые я перестал выходить, замирая камнем в квартире, проводя недели и месяцы в летаргическом сне».

Пара телефонных звонков в справочные службы дополнила изменчивую картину мира. Расстояния сократились. Какую-то сотню лет назад путешествие от Екатеринбурга до Кавказа не один месяц занимало, хоть верхом, хоть на перекладных. А сейчас три дня поездом бесцельной тратой времени считались. Как и авиарейс с пересадкой.

Скель заказал билет на самолет, который доставит его в Ставропольский край трехчасовым перелетом. Он решил, что Льву Евгеньевичу Бархатцеву не к лицу выбираться в Хрустальный Ключ на разведку. Если Фрося на старости лет поддалась искушению и доложила о его существовании спецслужбам, разумнее будет не светить династию Бархатцевых в списках авиапассажиров.

В Хрустальный Ключ, город-курорт, славящийся бронзовым орлом и нарзанной галереей, отправится неприметный худощавый мужичонка со скучным именем Василий и незапоминающейся фамилий Петров. Конечно, скель собирался взять с собой запасной комплект документов. Мало ли как дело обернется, вдруг и Лев Евгеньевич срочно понадобится. Кража жизни у пьяного соседа давала пару недель, позволяющих менять эти личины, не боясь осечки. Она же обострила слух – в квартире зазвучала негромкая перебранка гор, недовольных шахтами, пронизывающими недра, и заводами, выбрасывающими удушливый дым в атмосферу. Ропот укрепил скеля в мысли – «надо что-то менять». Сворачивать с накатанной колеи, пока это возможно.

Глава 4. Владимир. Прогулка на обрыв

– Я еще два пакета ряженки купила, Владимир Петрович. Хотите?

– Нет, спасибо, Надюша. Уже в ушах плещется.

Вирм откинулся на сиденье, ненадолго прикрыл глаза, в сотый, а, может, в двухсотый раз порадовался, что пошел наперекор общему мнению, и позвал девчонку на себя работать. Петя водитель хороший, и не было бы хозяйского приказа, к рюмке не потянулся. Но чутья на неприятности лишен, при виде змея, бывает, что и столбенеет… и хлопотать, беспокоясь о хозяине, не станет. Это Наденька и переодеться после купания в фонтане заставит – «куда вы, ироды, в машину мокрые лезете?» – и сахар в ряженку насыплет, когда руки дрожат, и за новым якорем проследит, чтоб не своевольничал.

– Бюветы уже открыты. Водичку пить будете?

– Можно, – согласился Вирм. – Остановись перед мостом. Сходим, причастимся.

Ему не хотелось пить, поход к источнику был поводом понять, примут ли Яра его город и его горы. Их владения.