Наталия Некрасова – Великая игра (страница 136)
— Опять высокие слова. Всего лишь слова. Ты пытаешься хоть как-то зацепить меня потому, что не удовлетворен. Конечно, ты мертв, а он — жив. Ты потерял свою женщину, а он жив. Верно? Так пойди, покончи с ним. Это же будет справедливо, не так ли? Ступай. У меня есть время, я могу и подождать.
— Пробуй. Я не стану тебе мешать. Возможно, я даже отпущу тебя, если ты найдешь изъян в моей системе. Если ты
Из донесения роквена Азариана, начальника городской стражи Умбара
«…мною было получено донесение от старшего десятника городской стражи о случившемся в доме господина наместника убийстве. Прибыв на место, я обнаружил господина наместника мертвым в собственной спальне, в луже крови, с перерезанным от уха до уха горлом. В руке его был зажат нож необычной серповидной формы, какие в ходу у лесных племен дальнего Харада. На полу мы нашли совершенно голую женщину в состоянии глубокого обморока. Когда ее привели в чувство, она ничего не могла сказать, только дрожала и несла какую-то чушь о мертвецах. Похоже, несчастная повредилась в уме, потому я приказал присматривать за ней.
На столе мной было обнаружено письмо, написанное собственноручно господином наместником и скрепленное его подписью. В нем оный признавался в совершенных им преступлениях — государственной измене и воровстве. А также в клевете, возведенной на госпожу Исилхэрин из желания отвести неминуемый удар правосудия от себя. Думаю, господин наместник не выдержал угрызений совести…»
«Или просто перепугался до смерти», — закончил роквен, но писать этого не стал.
…Окно со стуком распахнулось, пламя свечей забилось привязанными птицами, холодный воздух разогнал тяжелый аромат благовоний. Женщина взвизгнула, выскочила из постели как была, голая, и бросилась к двери. Гость непостижимо быстро, беззвучно, стремительно и неуловимо, как нетопырь-кровосос из страшных харадских сказок, оказался перед ней, схватил за горло и швырнул о стену. Женщина с тихим писком сползла по стене и упала на ковер, разбросав по темно-красному мягкому харадскому ковру золотые волосы. Мужчина успел обмотать вокруг пояса простыню и схватить тяжелый подсвечник. Но между ним и дверью стоял гость.
— Ты же мертв…
— Что тебе нужно? Ты же мертв!
— Нет… этого же не может быть… это не может быть так! Так нельзя! Ты же не можешь убить безоружного человека! Ты не можешь! Дай мне оружие!
Наместник швыряет в гостя подсвечник. Тот мгновенным движением руки, похожим на бросок змеи, ловит его и сгибает, сминает пальцами, рвет на кусочки. Наместник медленно опускается на колени, ибо ноги отказываются ему служить, а в животе образуется позорная, пакостная тяжесть…
— Не убивай… я сделаю все, не убивай!
— Сейчас, сейчас… Ты не убьешь меня?
Гость подталкивает наместника к столу. Прикосновение его пронизывает жгучим холодом.
— Что я должен писать? — слегка успокаивается наместник.
— Все? — с надеждой спрашивает наместник. — Все?
— Ах, сейчас, сейчас…
В руке гостя странный серповидный нож.
— Ты же обещал!
Тишина. Гость с брезгливой жалостью смотрит на бесчувственное тело золотокудрой женщины, похожей на харадскую фарфоровую куколку с глупеньким хорошеньким личиком. Морщится, словно от острой боли. Дело сделано. Нож вложен в руку мертвеца. Еще мгновение — и гостя нет. Окно закрыто, трещит, судорожно умирая, пламя свечи, кровь медленно тускнеет на полу, тяжело плывет по комнате аромат благовоний…
Из письма Бреголаса домой
«События в Умбаре потрясли меня. Наверное, я был привязан к нему больше, чем я думал. Мы переписывались редко, но зачастую друзья могут не видеться годами, а встретившись, начать разговор, который не закончили десять лет назад, причем с того самого места, на котором прервали беседу. Только наш разговор уже не продолжится. О чем мы говорили бы с ним, дай нам судьба встретиться? Почему-то всплыла та наша старая беседа о Берене и Лютиэн. Да нет, вряд ли…»
Из донесения в штаб Четвертого Легиона «Дагнир»
«…атакованы на марше. По счастью, вторая и третья сотни второй когорты подоспели вовремя, так что потери были не слишком значительны. Убиты командир второй сотни Дариан и трое декурионов. Командир первой сотни, начальствовавший над колонной на марше, господин Бреголас не найден ни среди убитых, ни среди раненых».
Бреголас всматривался в это слишком знакомое и потому такое страшное лицо. Оно было не просто бледным — полупрозрачным, размазанным. Боковым зрением оно виделось четче, чем при прямом взгляде. В глубине глаз — черных провалов — плавали красные искры. Голос тоже звучал по-иному, хотя был несомненно узнаваем. Он был похож на громкий, какой-то металлический шорох. Как будто железом скребут по железу.
— А ты почти не изменился. Внешне, по крайней мере.
— Чего не скажешь о тебе. — Бреголас изо всех сил старался не поддаться холодному страху, медленно ползущему по спине и сворачивающемуся тяжелым комком в животе. Это был не тот страх, к которому он привык уже за эти несколько дней — то был обычный страх человека перед неизвестностью и смертью, а тут было нечто иное.
— Я пришел, как только узнал, что ты попал к нам.
— К нам! — усмехнулся Бреголас. — Раньше ты даже за одну мысль о таком убил бы.
— И сейчас готов убить.
— Да? Кого же и за что?
Орхальдор помолчал.
— Вижу, ты уже оправился. Почти. Морэдайн нас ненавидят, так что тебе повезло, что я о тебе узнал. Я велел тебя не убивать.
— Огромное тебе спасибо. — Бреголас хотел было насмешливо поклониться, но бок еще очень болел, и вставать он не собирался. — И зачем же я тебе понадобился?
— Хотя бы по старой дружбе.
— Мне был дорог Орхальдор. Тебя я не знаю.
— А кто я — знаешь?
Бреголас сглотнул и промолчал.
— Ты осуждаешь меня?
— Я не могу понять тебя. И снова повторю: я не знаю тебя. Что тебе от меня надо?
— Значит, отрекаешься от меня, как и все? — В металлическом шепоте зашуршали злые нотки.
— Как будто ты ни от чего не отрекся. Вернее, даже не отрекся — продал. Когда случилось то дело в Умбаре, я не поверил в то, что ты предатель. Не хотел верить. Теперь — верю.
Гость резко отвернулся. Словно на его прозрачном лице можно было что-то прочесть. Бреголас судорожно вздохнул. От напряжения и страха болела голова.
— Знаешь, зачем я пришел? Я хочу, чтобы ты понял, почему я здесь. Почему я поступил так.
— Правому незачем оправдываться. Даже если ты мне исповедуешься, даже если я вдруг паче чаяния пойму тебя, даже если ты меня вдруг отпустишь, то что это изменит?
— Обо мне не станут думать как о предателе.
— А тебе это так важно? Хорошо, я скажу тебе: никто не поверил тогда в твое предательство. Тебе довольно? Тогда избавь меня от твоих исповедей. И знай — если ты изволишь меня отпустить, то вот тогда ты точно будешь предателем в глазах остальных. Я врать не стану.
— Значит, ты умрешь здесь. Дурак. Лучше бы промолчал.
— А я не верю в твои благие намерения. Да и были бы они, ты — на цепи. Ты сделаешь то, что тебе велят, а не то, что ты хочешь.
— Да что ты об этом знаешь?
— Достаточно. А еще, — Бреголас коротко хохотнул, — я помню, как один мальчишка никак не мог простить мне, тоже мальчишке, что я оказался в его глазах грязнее, чем он меня представлял. И он не хотел запачкаться, общаясь со мной. Я потом долго чувствовал себя виноватым. Да, я не чист, как и все люди, но где ты теперь? Кто чернее?