Наталия Некрасова – Великая игра (страница 135)
Наверное, можно было все сделать куда проще и лучше, но времени не было. Наместник ждал его у себя дома… Тем лучше. Не будут ожидать его появления здесь. Сейчас им владело какое-то злое, радостное возбуждение. Такое бывает, когда уже все равно, когда переступил через черту.
И все же он старался не призывать силу кольца. Страшно было.
Однако, когда был уже возле башни, пришлось.
«Лучше всего было бы, если бы меня никто не заметил».
Надо рискнуть. Сработает? Или нет? А, все равно уже… Он решительно пошел вперед. Его действительно не заметили, хотя он сам мог бы поклясться, что был виден. А если и нет, то тень-то уж точно за ним бежала, неужто и ее никто не заметил?
Он осторожно поднялся на третий этаж, тщательно обходя солдат, стараясь их не задеть. Правда, стражника у самой двери пришлось стукнуть. Засов вышел из скоб легко, он быстро скользнул внутрь.
Она встала, глядя на него снизу вверх. Настороженно улыбнулась.
— Значит, все же ты выбрал меня, а не Остров? И что дальше?
— Идем. Быстрее.
Она не спросила — куда. Просто подобрала подол и взялась за его руку.
И тут они чуть не налетели на стражника, идущего по лестнице вверх. Может, его он и не увидел, но женщину уж увидел точно.
Пришлось убить. Это словно сорвало с него незримость, мало того — солдаты стали сбегаться к нему, хотя он мог поклясться, что убил стражника тихо, почти беззвучно. Словно их что-то притягивало…
…Тело было чужим. Он не чувствовал боли, хотя уже не раз был ранен. Потеря крови никак не сказывалась. Внутри было холодно. Он коснулся языком нёба — холодно. Странное, неуютное, раздражающее состояние. Такое было раз после того, как он попробовал дышать дымом какой-то харадской травы. Удовольствие, смешанное с неприятным ощущением ненависти к собственному телу, которое причиняет неловкость, даже боль.
Она шла быстро, как могла, почти не задерживая его. Замечательная женщина. И как он мог в ней сомневаться? Как глупо… Теперь все будет по-другому, надо только выбраться из города. Так, теперь направо…
Неприметный человек ждал его прямо за углом.
— Ты все-таки нарушил приказ. Как тебе удалось удрать так незаметно?
— Отойдите с дороги. Или я вас убью.
— Ты выбрал, я уже не смогу тебя защитить. — Он глянул на Исилхэрин, грязную, привалившуюся к стене. Она тяжело дышала. — И вас тоже… Дай ей хотя бы дух перевести. Еще далеко не все кончено.
Орхальдор исподлобья смотрел на него. Чего он хочет? Зачем он здесь? Если все знал и не собирается ему мешать, то зачем он здесь?
— Что тебе надо?
— Я прошу тебя, — он особенно подчеркнул это «прошу», — откажись от той… помощи, которую ты принял. Тогда я не буду тебе мешать. Тогда я дам тебе уйти.
— Откуда узнал?
— Не ты один умеешь вычислять.
— А если я скажу — нет?
Человек пожал плечами.
— Тогда мы постараемся тебя остановить.
Кто бы подумал, что придется их убивать. Бедняги.
А она даже не взвизгнула, словно такая бойня была ей не в диковинку. Потом скажется, будет дрожать, плакать, как все женщины. Но это будет потом.
Брусчатка скользила под кожаной туфелькой, она уже несколько раз спотыкалась, поднималась и бежала снова. У него начало тихонько жужжать в голове, как бывает от потери крови, и страх зашевелился в душе — неужели все кончается? Совсем недалеко, только еще раз за угол… Ну, что она там? Наверное, устала, надо ее взять на руки, уже близко.
Она охнула. Споткнулась. Поднялась. Опять споткнулась.
— Не могу, — выдохнула, стиснув зубы. — Больше не могу. Иди один. Меня, похоже, ранили.
Он подхватил ее. На ладонь ниже лопатки торчал брошенный кем-то боевой нож. Машинально отметил — метательный харадский, тут такие в ходу. У него такой был когда-то, в той, проданной много лет назад коллекции.
Мир стал мозаичным и потихоньку, с противным звоном начал осыпаться. Куда-нибудь. Хоть куда-нибудь…
Он бросился к ближайшему дому.
Хозяева побежали из дома, — как тараканы, когда вдруг вскроешь их убежище. Он затащил ее, обмякшую, как тряпичная кукла, в какую-то комнату, наверное, хозяйскую спальню. В глазах все плыло. Он уже понимал, что все кончено, но отчаянно не хотел верить в то, что умрет от ран сейчас, когда заплатил такую цену…
— Да очнись же ты… не смей… ну, пожалуйста, не надо, я… Почему сейчас, почему?! Я же все отдал, это несправедливо, несправедливо!..
Я слишком тебя люблю…
Проклятое кольцо было холодным, но эта ледяная сила уже не разливалась по телу. Он был сейчас, как оболочка личинки, — пуст и сух.
— Будь ты проклято, — прошептал, уже падая спиной на пол, еще пытаясь ухватиться за какие-то тряпки на кровати. Вцепился в кольцо, пытаясь стянуть обманный страшный дар, проклятую плату, но тусклая мозаика мира уже рассыпалась окончательно. Краем сознания уловил далекие, нездешние уже крики и почувствовал запах дыма…
…Серое нигде. Плоская равнина, темно-серая, ни холмика, ни деревца. Ровный тусклый свет непонятно откуда. Здесь нет направлений. Некуда идти — потому что повсюду только эта равнина, сколько бы ни шел. Нет времени, потому что ничто никогда не меняется.
Ты — как насекомое, накрытое стеклянным стаканом. Ты бежишь по кругу и не понимаешь этого, бежишь и бежишь на месте…
И так будет всегда — вечно — всегда… Или это не смерть? Ведь там, за смертью, должно быть нечто иное, там должно хоть что-то быть!
Или — вот это и есть то самое?
— Да успокойтесь вы. Это не смерть. Смерть — не для вас. Ибо вы теперь принадлежите мне.
— Сколько угодно. Мне от вас не вера нужна. Хотя — глупо. Вы теперь убедились, что воздаяния нет? Нет высшей справедливости, иначе с вами не случилось бы того, что случилось. Вы бы уже рыдали у Творца на груди и захлебывались бы соплями от счастья. Справедливость существует ровно настолько, насколько она есть во мне. Поверьте, я справедлив.
— Прекрасно. Значит, вам не все равно. Отлично. Тот, кому все равно, мне не нужен. От таких нет толку.
— И в чем же? Ты просил помощи — я ее дал. Разве я не предлагал тебе сделать все за тебя? Честно говоря, предприятие твое было смеха достойно. Я сделал бы все гораздо быстрее и незаметнее. А ты весь город перевернул вверх дном. Представляешь, что теперь о тебе будут говорить? Ты сыграл на руку наместнику — кстати, тебя твои же об этом предупреждали. Ты подтвердил связь своей женщины с Мордором, откуда ползет всякое злобное колдовство. Теперь наместник куда легче отвертится, может, совсем уйдет от наказания. А ты — мертв. И она тоже. Только она — по-настоящему.
— А ты спрашивал? Ведь ты тоже промолчал — ты надеялся скрыться от меня. Взять от меня помощь — и уйти, не расплатившись. Твоя честность двулика. С врагом можно быть и подлым, потому как он — враг? А вот я с тобой был честен. Разве я не говорил тебе о том, что твой последний выход может оказаться вовсе не выходом?
Ты же схватил это кольцо, вцепился в него. Ты же понимал, кто я. Разве ты с детства не слышал, что мои дары — дары коварные? Так в чем же ты обвиняешь меня? У тебя был выбор. Ты мог отказаться принимать от меня помощь — ты не отказался. Ты мог отказаться от женщины — ты не отказался. Тебе нужно было все и сразу — и победа, и честь, и женщина. Ты решал — не я.
— Потому что тебе было бы плохо, если бы она погибла. Потому что ТЕБЕ от этого будет плохо. Сделал бы ты то же самое для другой женщины? А? Ты сделал это ради себя. Ты говорил, что Стража тебя бросила. Но ведь это была не их женщина, так ради чего ее было спасать? И ведь у тебя опять был выбор — ты мог подождать. Они тебя тоже предупреждали — подожди, ничего не предпринимай. И я тебя предупреждал — подожди. Ты опять же выбрал сам. Потому что тебе, если покопаться, нужно всего-то навсего твое личное спокойствие и удобство. Таковы вы все, люди. Высокими словами прикрываете обыденнейшую вещь. Сделаете что хорошее — и умиляетесь себе: вот, я сделал доброе для людей, какой я прекрасный. А люди не заметят — так вы уже обижаетесь. Как же, должного не воздали. Так и ты. Все ради Нуменора, ради Единого, ради высокой цели, а как только затронуло за живое, так подайте все сразу и сейчас, какая несправедливость, какие все мерзавцы!
— Я называю вещи своими именами. Ты не отказался от дара. Ты даже не подумал о последствиях. Ради своих страстей ты готов был на все. А если бы тебе нужно было Нуменор уничтожить ради этого? Ну? Молчишь? Честь, любовь… Все объясняется простым Я ХОЧУ. Вот и все. Ты сам сделал выбор, а за него, как вы любите говорить, нужно платить.
Впрочем, ты сделал неплохой выбор. Зачем еще создан человек, как не для того, чтобы жить и радоваться жизни? Так почему чужие цели для него должны быть выше личных? Вот в чем истина. Все остальное — шелуха.
Молчание.
— А зачем? — В голосе майя слышатся какие-то неприятные нотки, словно что-то сумело все же пробить броню его беспредельной самоуверенности. — Твоя эстель — твое дело. Если это тебе поможет служить мне — на здоровье. — Майя коротко хохотнул. — Мне плевать на твою эстель. Мне плевать на твою душу. Волю свою ты мне уже отдал.