Гость снова помолчал, а когда заговорил, в его голосе звенела такая ненависть, что Бреголас невольно отшатнулся:
— Знаешь, зачем ты здесь на самом деле? А затем, что я хочу сказать вам всем, как я вас ненавижу. Всех. И вас, и этих, — он ткнул рукой за дверь. — Я ради вас вымарался в грязи по уши — вы отреклись от меня. Вы все предали меня. И вот — я в грязи, я на дне, а вы — чисты? Нет, это все из-за вас. Это вы виноваты. Все! Но у меня еще осталась эстель…
Бреголас качает головой и смеется.
— Эстель? Это ты только думаешь, что она у тебя есть.
— Ты не знаешь. Никто не знает. Я здесь не ради выгод, не ради себя, ради другого… У меня есть эстель. Не может не быть. Не может! Потому я надеюсь…
— И на что же? — Бреголас усмехается и пожимает плечами.
— На милость Единого.
— Ну, надейся, — ухмыляется Бреголас. — Надейся. Это правильно — надо хоть на что-то надеяться.
— А ты не можешь себе представить, — с неожиданной злобой срывается Орхальдор, — что можно остаться чистым там, внутри? Чистым!
— Кто-то говорил мне, что чистым отсюда не выйдешь, как бы ни старался. Теперь я вижу, что чистым сюда — не войдешь.
— Ты не был в моем положении.
— Мне сейчас вполне хватает моего, — усмехнулся Бреголас. Страх ушел. Совсем ушел. — Довольно. Я устал, я ранен. Чего ты от меня хочешь? Покончим с этим скорее.
Гость отвернулся, посидел так некоторое время, затем снова поднял красный жуткий взгляд.
— Я буду милосерднее тебя, пусть ты меня и презираешь.
— Я не презираю тебя. Мне тебя жаль.
— Как раздавленную копытом лягушку.
— Близко к тому. Заканчивай.
— Я хочу тебе помочь.
— Я ни в коем случае ничего не приму ни от тебя, ни от твоего хозяина.
— Захотят — примешь. Мог бы просто притвориться…
— Что же ты не притворился? Или не вышло Тху переиграть? — усмехается Бреголас.
— А ты что думаешь?
— Я думал, ты — мертв. А теперь мне кажется, что ты и вправду мертв. Кончай же скорее. Я устал.
— Что же. Ты сам просил. Ты мне не совсем безразличен. Потому вот что я тебе скажу. Ты хороший офицер. Такие ценны, а Мордору нужна хорошая армия. Лучшая. Тебе могут даже не предложить выбора. Возможно, найдут, на чем тебя зацепить, как и меня. Или сломают. И ты все равно будешь служить. Или сочтут, что ты не стоишь таких трудов, тогда из тебя просто вытрясут все, что им захочется знать.
Тут это умеют. Потом тебя убьют. Или отправят на рудники. Но ты в лучшем положении, чем я. У тебя всегда останется выход. Если ты, конечно, не согласишься служить.
— Ты же знаешь, что нет, — чуть дрогнувшим голосом ответил Бреголас.
— Знаю. Потому я предлагаю тебе выход сразу. — На его лице мелькнула странная, почти коварная усмешка. Мелькнула — и пропала, как сгоревшая на свече муха. — Единственное, что я могу для тебя сделать, — вот. — Он положил на стол нож. Острый, красивый, тянущий к себе, как любое хорошее оружие. — Решай сам. Используй, как сочтешь нужным, выбор у тебя есть… Возможно, я делаю это из любви к себе, а вовсе не о тебе забочусь, но я делаю так, как считаю верным. Делай что должен, и будь что будет. Не так ли?
…Рассвет здесь тоже наступает быстро. Он тут не любит тянуть и красться, как на севере. Он вспыхивает ярко и быстро, и город ночных теней тоже вспыхнет белым и алым, и тени едва успеют попрятаться в щели до следующей ночи, до следующего своего владычества.
— Пора, — говорит человек-тень. Солнце причиняет боль. Наверное, он скоро совсем станет тенью, и уже никто никогда в мире живых не увидит его лица даже боковым зрением. А теням лучше в Мире Теней. А пути — они везде одинаковы.
Продолжение записок Секретаря
Историю этого, последнего, Бессмертного я назвал игрой. Мне порой кажется, что все они, Бессмертные то есть, в свое время вели игру с Самим — ну, понятно, кто выиграл. Еще больше я укрепился в своей уверенности после бесед с господином Элвиром, Девятым Бессмертным. Что же, Сам всегда получает то, что хочет, и играть с ним на выигрыш — глупо и бесполезно. И Гондору скоро придется в этом убедиться. Ладно. Итак:
Игра девятая. ИГРА НЕВИННОСТИ
Его лицо, как у всех Бессмертных, призрачно и прозрачно, и черты видны лишь боковым зрением. Он чаще всех любит появляться из теней, словно забавляясь чужим страхом. Действительно, кто не перепугается, когда, к примеру, говоришь, так скажем, неподобающее, а тут вездесущий Бессмертный возьмет да и возникнет! Знаю пару харадрим, которые со страху аж обмочились. Но мы, нуменорцы, народ стойкий. И штаны наши в порядке.
О нем я не знаю почти ничего, впрочем, как и об остальных. Но «почти ничего» в отношении господина Элвира чуть ли не равно «совсем ничего». Нигде никаких документов. Только какие-то намеки, обрывки сведений, слухи. Наверное, потому я боюсь его больше всех остальных Бессмертных. Но остальные хотя бы понятно, откуда родом. А этот словно из ниоткуда пришел. Я хотя бы могу предположить, зачем остальные нужны Самому. Но этот?
Мне кажется, что он знает все про всех. По крайней мере, когда он изволит остановить на тебе свой красный взгляд из темноты капюшона или заговорить с тобой, начинает казаться, что он видит тебя насквозь и знает твои мысли — даже те, которые еще и родиться-то у тебя в голове не успели. И он явно знает, что я пытаюсь найти сведения о нем. Он всегда так загадочно и почти ласково улыбается при встрече, что я вижу — он все знает. И это для него игра.
Он юн. Настолько юн, что это просто не вяжется с всезнающей холодностью и усталостью его взгляда. С первого взгляда ему не дашь больше семнадцати лет. Да, я понимаю, что он намного старше — Бессмертные не стареют с того момента, как принимают кольцо. Или не меняются так, как меняются с годами люди.
Я не знаю, к какому народу он принадлежит. По масти он похож на нуменорца или человека из северных эдайн, но сложением не тянет — хрупкий, тоненький, того гляди ветром сдует. Длинные пепельные волосы и огромные серо-зеленые глаза под черными ресницами.
Впрочем, когда смотришь ему прямо в лицо, видишь только бледное размытое пятно с черными провалами глаз, в которых плавают красные тусклые огоньки.
Иногда мне кажется, что если он улыбнется, во рту у него мелькнут остренькие белые клыки. Но каждый раз он улыбается одними губами.
Вот все, что я о нем знаю: он родом откуда-то с севера, но не из нуменорских колоний. Он очень древней крови, такой же древней, как Моро Бессмертный. В прошлом их предков тоже есть нечто общее. Он очень образован. Он умеет убеждать — просто виртуозно.
А еще — между Самим и господином Элвиром есть какая-то странная связь. Особая.
Как он сюда пришел, с чем, почему получил кольцо — я не знаю.
Это все, что я могу сказать о нем.
Но однажды на своем столе я нашел листок тонкой бумаги, на которой в Ханатте любят писать во время стихотворных состязаний. Ее называют лунной, потому что у них принято смотреть на каллиграфически начертанные строки, глядя на круг полной луны через листок такой бумаги. Я взял листок и огляделся по сторонам. Прямо как вор. Хотя листок я ни у кого не крал, мне кто-то сам его положил, чего ж я опасаюсь?
Однако я запер дверь в свой кабинет — мой господин Аргор сейчас все равно все по военным делам в Минас-Моргуле мотается, то есть отсутствует, и всеми канцелярскими делами я сам распоряжаюсь. Я схватил листок. Бисерным, паучьим почерком на отличном разговорном ах'энн почти правильной ритмической прозой была написана «краткая повесть» в стиле ханаттайских придворных «печальных повестей об ищущих неведомое». Я уселся поудобнее и принялся читать.
ПОВЕСТЬ О ЗВЕЗДОЧЕТЕ14
— Дитя мое, сын мой, зачем ты уходишь, меня оставляя?
— О мать моя, мать, не держи меня — сын твой рожден под звездою странствий, и Путь мой далек. Земля-у-Моря, мой дом — не удержат меня. Пора мне идти.
— О, Элвир, мой сын, скажи мне, куда ты уходишь?
— О мать моя, мать, я иду за звездой, и нет мне покоя.
— О сын мой, сын, не скрой от меня, что сердце твое терзает?
— О мать моя, мать, я ищу следы Учителя. Где его Путь. Зачем покинул он нас и куда ушел он? И где звезда, что Мельтор звалась, почему погасла она? Я не знаю. Сказали мне мудрые, что на юге, в далеком краю загорелась сестра ее. Верю сердцем, что это знак. Не могу я остаться.
— О, сын мой, сын… Не зря в час рождения твоего в наш дом Странник вошел — и отныне судьба твоя Странником стать. Нарек он тебя Звездочетом — звезда ведет тебя вдаль. Ступай же, сын мой, мой Элвир, мой Звездочет.
— О мать моя, мать, я вернусь. След Учителя я найду, и вернусь в нашу землю я с вестью о нем…
К Востоку лежал мой путь, где сумрак рассвета таится в узких глазах людей. На Север путь мой лежал, где древняя память живет. К Закату лежал мой путь, где чужой закон, где сердца ледяные и жажда войны. Ныне к Югу мой путь, где горит Звезда над горами. Любовь и Мудрость зажгли ее, как и ту звезду, что погасла, что Мельтор звалась.
И горы черные встали передо мной, и в ущелье вошел я, и вот вижу — всадник на черном коне, в одеянии черном, и ветер плащ развевает. И словно крыла полуночной птицы плащ его. И бледен венец стальной на челе его, и меч его бледен в холодной ночи.
— Стой, пришелец. Что ищешь ты здесь? Откуда ты родом? Как имя твое?
— Привет тебе, страж-государь. Я иду за Звездой, иду из далеких краев. Имя мне Элвир.
