Наталия Нарочницкая – Украинский рубеж. История и геополитика (страница 40)
К началу XX столетия подобные умонастроения уже стали радикальными и оформились в политические программы различных революционных партий. Респектабельные деятели не менее большевиков или эсеров сознательно отделяли себя от своего государства. Г. Вернадский в своих очерках пишет о том, как «Милюков, как и многие тогдашние радикальные интеллигенты, увлеченные своей политической борьбой с русским правительством, не имели никакого чувства ответственности по отношению к своему государству как представителю русской нации. Даже когда они попадали за границу, они не скрывали своего отчуждения от официальных представителей России»[57]. Будучи в Болгарии для участия в подготовке доклада фонда Карнеги о Балканских войнах 1913 года, П. Милюков демонстративно отказался пойти на прием к русскому посланнику в Софии К. П. Бахметьеву после торжественного молебна по случаю тезоименитства Николая II, что возмутило прежде всего его коллег — болгар-русофилов. В XX–XXI веках подобный тип поведения за рубежом в отношении своей страны уже стал типичен и даже почитается.
Итог антиэтатистской деятельности перед русской революцией как в подполье, так и в стенах Государственной Думы хорошо известен по советским учебникам, которые романтизировали и превозносили борьбу против государства даже в ходе Первой мировой войны, оправдывая ситуацию, когда Россия, принесшая на алтарь победы над австро-германским блоком самые большие жертвы, не стала державой-победительницей, а пришла к краху, распаду и утрате вековых геополитических позиций, которые ее сделали великой державой.
В XX веке прежде всего в России по понятию «отечество» как опорному пункту национального сознания был нанесен уже самый решительный удар, обоснованный философски и воплощенный практически. Все национальное теряло самоценность и должно было быть положено на алтарь социального и материального переустройства всего мира. Такая идея прямо вытекала из тезиса «У пролетариата нет отечества» из «Манифеста коммунистической партии», подхваченного В. И. Лениным, который уже в Русско-японской войне желал поражения России как желанного фона для революции 1905 года. Судьба этой доктрины, проповедуемой в европейских гнездах социал-демократии, оказалась совершенно разной в Европе и России.
Первая мировая война и повсеместный национальный подъем сделали эти идеи неприменимыми в европейских странах, привели к кризису, распаду II Интернационала, обвиненного В. Лениным в буржуазном национализме. И если во Франции начало войны объединило общество, расколотое «делом Дрейфуса», то российские революционеры использовали тезис для антэтатистской пропаганды, способствуя разложению армии и неудаче в Первой мировой войне как «катализатору революции». Весьма морально сомнительный лозунг РСДРП(б) «Поражение собственного правительства в войне» был подсказан Л. Троцкому первым заграничным технологом революций Гельфандом-Парвусом. Пролетарский интернационализм становится после революции 1917 года одной из «заповедей», перечислявшихся в учебниках СССР вплоть до 1991 года.
Замена общенациональной солидарности классовым интернационализмом и провозглашение государства как устаревшей формы существования народов подрывали имманентную историческую данность национальной истории в истории мировой. Приверженность государству отныне должна была основываться не на «любви к отеческим гробам, к родному пепелищу» тысячелетней истории, а лишь на верности определенному идеологическому догмату, который может меняться и быть различным. Такая мировоззренческая основа — отечество — ничто, материал для социального проектирования точно повторяется у постсоветских реформаторов, абсурдно именуемых либералами, хотя склонность к деспотизму, подмеченная у П. Пестеля Н. Бердяевым, даже не скрывается крайними адептами, упорно предлагающими прожекты переустройства России через люстрации, поражение в правах чиновничьего корпуса прежнего режима и практически всех других категорий, кроме них самих. Фактически такие фанатики готовы собственные концлагеря создавать для устранения потенциально несогласных.
Русский философ эмигрант С. Л. Франк, начинавший как марксист, но ставший на позиции «христианского социализма», оценил «пролетарский интернационализм как удар по духовным основам как национального сообщества, так и всечеловеческого единства вообще»: «Интернационализм — отрицание и осмеяние организующей духовной силы национальности и национальной государственности, отрицание самой идеи права как начала сверхклассовой и сверхиндивидуальной справедливости и объективности в общественных отношениях… механический и атомистический взгляд на общество как на арену чисто внешнего столкновения разъединяющих, эгоистических сил»[58].
К XXI веку новый максималистский и глобалистский либертаризм обрел статус догмы в постмодернистской Европе. Сугубо национальные ценности оказались за рамками идеологии «объединенной Европы», однако снисходительное отношение к незападным мирам и идейное менторство лишь усилились. Но российская посткоммунистическая интеллигенция вновь со свойственной лишь ей пламенностью проявила нигилизм к своей истории и приняла почти троцкистский проект всемирной либеральной революции под эгидой Запада, на алтарь которого опять можно положить все национальное и даже пожертвовать государственностью. В конце XX века сопротивление сербов агрессии НАТО или русских в Крыму вызывало только раздражение у московских либералов, считавших подобно народникам-марксистам века XIX единственным противоречием в мире противоречие между демократией и тоталитаризмом.
История XX века наглядна: пока Россия, забыв о национальных интересах, о геополитических позициях безраздельно увлечена ниспровержением собственной истории и распрями по поводу политического устройства, нация оказывается на пороге утраты преемственной государственности. В 1917 году тысячелетняя русская история и историческая государственность были упразднены до основания. Трагедия не могла не повториться в 1991 году. Горькие патетические строки Максимилиана Волошина времен революции можно вполне применить и к краху СССР: «Не надо ли кому земли, республик да свобод? И Родину народ сам выволок на гноище как падаль…» Но в XXI веке к процессам внутри России, к которым так неравнодушны оппоненты России, еще более подходят точные по анализу строфы: «А вслед героям и вождям крадется хищник стаей жадной, чтоб мощь России неоглядной размыкать и продать врагам…»
В рассмотрении аспектов влияния идеологии на общенациональное сознание и его роли
Неудивительно, что как внутри страны, так и на Западе именно те, что ниспровергал Победу и роль СССР во Второй мировой войне, обрушился и на Специальную военную операцию против неонацистского геноцида на Украине, упреждающую новое нашествия авангарда «объединенной» Европы на Русский мир практически с теми же целями, что и у Гитлера. Западная Европа, вдохновленная легализацией ревизии истории на родине Победы в годы перестройки и в 90-х, выплеснула всю свою ревность и комплекс неполноценности сначала на уровне публицистики и псевдонауки, затем устами официальных лиц. Так, очередное ниспровержение в конце XX столетия всей — не только советской, но и русской — истории не отступило перед Победой и памятью о союзничестве — святыни, на которую не посягали в годы холодной войны.
Именно в начале 90-х годов такая атака могла обладать особенно разрушительным необратимым воздействием на сознание, не получая аргументированного отпора, ибо эйфория от прощания с тоталитаризмом была в апогее, а разочарование в коммунистическом эксперименте разделяли и большие массы людей, даже шокированные крахом СССР. В расколотом обществе нарастали все возможные политические, социально-экономические противоречия и сепаратистские тенденции. Отождествление российской государственности с демонизированной политическо-идеологической организацией государства — в русле мировоззрения ранних большевиков и их позиции по отношению к Российской империи как недостойной сожаления — обесценивало преемственную государственность. В таком сознании единство страны, ее территория становятся временными категориями, обусловленными изменчивыми политическими и материальными обстоятельствами. Смятенность сознания, потеря ощущения самоценности своего исторического бытия отчасти даже ударили по инстинкту продолжения рода, и была явлена демографическая катастрофа, имевшая, разумеется, много других причин, но никогда не объяснимая чисто экономическими факторами. (Демографический бум отмечен в голодное и нищее, но полное энтузиазма десятилетие после войны.)
Отсутствие веры, общей идеологии, смена ценностей, привычное осуждение собственной истории оставляли и делали память о Победе, ее святость в сознании одной из немногих важнейших скреп. Это были именно те «общие исторические переживания», которые помимо «общего духа, миросозерцания», утративших свою роль в секулярном обществе XXI века, делали народонаселение, по трактовке православных философов-эмигрантов, нацией (рассматриваемой ими вообще вне категории этничности), т. е. «преемственно живущим организмом», протагонистом продолжения исторической государственности[59].