Наталия Нарочницкая – Украинский рубеж. История и геополитика (страница 39)

Бурная мыслительная деятельность русских умов середины XIX века была весьма разных направлений и теоретических основ, которые невозможно даже перечислить, тем более проанализировать в кратком схематическом обзоре. При этом политические позиции и теоретические основы совершенно необязательно совпадали, что проявлялось даже в кажущемся парадоксальном смешении философских и политических взглядов. Если Д. Писарев и М. Антонович всячески продвигали теорию Дарвина о борьбе за существование, то такие же убежденные материалисты, как революционер-демократ Чернышевский и теоретик анархизма П. Кропоткин, решительно подвергли критике дарвиновское учение, философски исполненное прометеевским духом подавления и насилия, распознанное «чуткостью ко злу» (Н. Лосский)^[47], а «почвенник» Н. Данилевский был куда либеральнее в вопросах общественно-политической жизни, чем западник, но «охранитель» М. Катков.

Яростная общественно-политическая дискуссия образованного слоя развивалась в особом и продолжающем себя и в XXI веке российском жанре (сохранившемся в XXI веке) «толстых» литературно-общественных журналов^[48]. Все они ставили вопросы общественно-политического звучания, стремясь не только отражать общественное мнение, но и формировать его. Как радикально-демократические, так и охранительно-консервативные издания впадали в обличительный и дидактический назидательный тон, что проявляло специфическую черту политического дискурса России — пламенность и яркую эмоциональную окраску полемики, бескомпромиссность позиций, что приводило к разрывам отношений между вчерашними соратниками, расколам кружков, редакций. Такое свойство политической культуры усиливалось к предреволюционной эпохе, явив беспощадно уничижительные публицистические приговоры В. И. Ленина любым оппонентам. В XXI веке, утратившем манеры и язык прошлого, полемика и вовсе стала нетерпимой. Однако острота полемики и элементы сектантства поначалу не приводили к полной интеллектуальной закрытости с ее неизбежным «одичанием», а оппоненты были способны с уважением признавать как заслуги в жертвенном общественном служении, так и вклад в развитие мысли.

Атеистическое мировоззрение и материализм революционеров-демократов В. Белинского, Н. Чернышевского, Н. Добролюбова, М. Антоновича побуждали этих публицистов обрушивать яростную критику на глубокие мысли о вере Н. Гоголя, на свободные от политического назидательства романы И. Тургенева и призывать к прямому декларированию в искусстве и литературе политического кредо. Это подготовило крутой поворот к марксизму, и крайне левая мировоззренческая струя в российской общественной мысли, наполненная огромной энергией, превратилась в сугубо политическую программу. Классический либерализм без революционности, умеренное западничество, сочетавшееся с преданностью русской и славянской культуре А. Н. Пыпина или с признанием западника К. Д. Кавелина равной ценности славянофильства, ибо «ни один порядочный и умный человек не может не быть наполовину славянофилом, наполовину западником»^[49], были обречены померкнуть по мере того, как раскалялась дискуссия.

Под сильным влиянием марксизма и истории европейских революций атеизированное западничество приводит российский бунтарский дух к нетерпеливому ниспровергательству русской истории. Радикальные и революционные формы такого нигилизма отрицали не только русский государственный опыт, но в целом и ценность национальной государственности как пройденный этап. Так, во время восстания сербов и Русско-турецкой войны 1875–1876 годов, вызвавших в России — и в низах, и в верхах общества — подлинно народный подъем сострадания к православным народам под оттоманским игом, народники-марксисты в журналах «Вперед» и «Набат» называли национально-освободительный порыв славян борьбой «старого мира» за «ложные идеалы», полагая, что «единственная независимость, за которую следует бороться, есть независимость труда от всех стесняющих его хищнических элементов»^[50].

Вместе с научной теорией марксизма в Россию проникали и антирусские суждения К. Маркса и Ф. Энгельса, которые были бесспорными лидерами в нигилистической интерпретации русской истории и внешней политики России. Не случайно в СССР — стране победившего исторического материализма и марксистско-ленинской идеологии — никогда не было издано полное собрание сочинений классиков. Даже в опубликованных трудах, утратив «пролетарский интернационализм», они выражали почти расистские уничижительные взгляды на славянские народы как на варварский Восток и «ничтожный мусор истории» (Ф. Энгельс)^[51]. Что касается России, то Маркс открыто постулировал отношение к ней как к черному зигзагу мировой истории, колыбелью которой является «кровавое болото монгольского рабства», а не «суровая слава эпохи норманнов»^[52]. В 1848 году Энгельс провозгласил, что «революция имеет только одного действительно страшного врага — Россию». Такие сентенции, похоже, стали в 2022 году методическим пособием для европейской пропагандистской машины, многократно превосходящей по изощренности, масштабам и грубости советский агитпроп, никогда все же не опускавшийся до демонизации народов и цивилизаций. Именно тотальное отрицание исторического достоинства России и русских обрушено на Русский мир как историческое явление, когда Россия решилась пресечь использование Украины как поля геноцида русских, лабораторию активации европейского нацизма.

Антирусские воззрения К. Маркса, проживавшего в Лондоне с 1849 года до самой смерти, соответствовали общей тональности британской политической и общественной мысли. Кумир лондонских салонов времен Крымской войны, поэт А. Теннисон, никогда не бывавший в России, записал в дневнике: «Я ненавидел Россию с самого своего рождения и буду ненавидеть, пока не умру»^[53]. Со своей стороны, Маркс обрушивался на всех, кто не проявлял должного неприятия России, и немало жестких сентенций досталось даже самому лорду Г. Пальмерстону, которому даже приписывают фразу: «Как трудно жить на свете, когда с Россией никто не воюет», якобы оброненную в частной беседе незадолго до Крымской войны. В противовес «русофильству», которое виделось Марксу даже в британской внешней политике (он именовал Гладстона царефилом), он задумал написать специальную работу, оставшуюся незаконченной. Но части ее вводной главы (впоследствии изданной под названием «Тайная дипломатия XVIII века»), содержавшие наиболее русофобские тезисы, были напечатаны в английской прессе еще на исходе Крымской войны.

Учение о революционной смене формаций вместе с безапелляционном выводом об имперской православной России как главном препятствии революции оказало решающее воздействие на политические программы и все мировоззрение российских левореволюционных кругов, укрепив и общий нигилизм либеральной образованной публики.

В этом громком и глухом к альтернативе хоре уже не могли быть по-настоящему услышаны действительно глубокие искания теоретической мысли второй половины XIX века, которые невозможно причислить ни к славянофилам, ни к западникам. Это и Н. Я. Данилевский с его теорией культурно-исторических типов и блестящей социологией европейского культурного сознания. Это и В. С. Соловьев с его грандиозной попыткой преодолеть в религиозно-философских категориях разрыв России и Европы доктриной «свободной теократии» под эгидой папы и скипетром русского царя и учением о «богочеловечестве». Это и К. Н. Леонтьев, до сих пор не до конца понятый певец византизма. Это и не лишенная политического измерения, но прежде всего философская полемика с оппонентами Н. Н. Страхова и Л. А. Тихомирова, начинавшего как народоволец, но ставшего монархистом, религиозным философом и в итоге консультантом П. А. Столыпина^[54].

Анализ бурных и нетерпимых дебатов последних десятилетий XIX — начала XX века показывает: исходившие из русской действительности, а не только из умозрительных кабинетных схем подходы к назревшим переменам проиграли на этом поворотном этапе нашей истории радикально западническим и были заглушены глашатаями рационалистически-механистического толкования философии прогресса, воинственными материалистами и атеистами.

Трудно точно определить время окончательного оформления той самой специфической русской «интеллигенции», ставшей нарицательным именем сознания широкой части русского образованного слоя. Но уже будущую террористку и убийцу С. Перовскую суд присяжных оправдал под рукоплескания зала.

Первая русская революция окончательно проявила особую черту — максимализм русской интеллигенции, категорически не принимавшей половинчатых уступок и реформ, что лишь разжигали радикализм. В сборнике «Вехи» П. Б. Струве сформулировал, что «в облике интеллигенции, как идейно-политической силы в русском историческом развитии, можно различать постоянный элемент, как бы твердую форму, и, элемент более изменчивый, текучий — содержание. Идейной формой русской интеллигенции является ее отщепенство, ее отчуждение от государства и враждебность к нему»^[55].

Полные горечи суждения о сознании российского образованного слоя оставил Е. В. Спекторский, ректор Киевского Свято-Владимирского университета, один из столпов ведущего культурного центра русской эмиграции в Югославии, а в последующем один из руководителей «Русской академической группы» в США. Спекторский подметил, что в Европе внешняя политика всегда в гармонии с общественным мнением, «которое при всем расхождении… в оценке внутренней политики, по вопросам политики внешней или подчиняется указаниям правительства, как в Германии, или само дает ему указания, как в Англии. У нас же… интеллигенция под мощной сенью двуглавого орла позволяла себе роскошь равнодушия или брезгливости… злорадно принимала злостные легенды о русской внешней политике. Особенный успех имело утверждение, что наше государство было ненасытным захватчиком и европейским жандармом»^[56]. Мало что изменилось к XXI веку с параноидально ненавистническими и чисто по-русски пламенными сентенциями А. Пионтковского, Ю. Латыниной, В. Новодворской.