Наталия Московских – Еретик. Книга 2 (страница 56)

– Пожалуй, ни одного, – медленно проговорил Ансель, ошеломленно глядя на лучащегося самодовольством юношу.

– Чудесно!

Однако тревога все же взяла верх, и Ансель, покачав головой, спросил:

– Но все-таки, ты уверен, что судья Лоран уехал насовсем? Что у него не осталось никаких подозрений. Инквизиция не…

– Ну он же не настоял на том, чтобы разговаривать с тобой, а поверил мне! – отмахнулся Гийом. – Так что все в порядке.

Ансель недоверчиво сдвинул брови. Гийом закатил глаза.

– Да не хмурься ты так. Сам же говорил, что в Руане инквизиторы… гм… неплохие люди. Я почти готов согласиться. И вот это – удивительно, между прочим! – Гийом всплеснул руками с почти искренним возмущением.

– Пожалуй, – хмыкнул Ансель.

Ни один из аргументов Гийома не убедил его, и тревога, рожденная в ту ночь, когда он впервые услышал страшные слова «Откройте! Святая инквизиция!», не желала уходить, лишь временно поутихнув во время разговора. Ансель хотел убедить Гийома в том, что от надзора инквизиции избавиться невозможно, но знал, что сейчас ученик его не послушает.

– Идем, скажем всем, что опасность миновала, – махнул ему рукой Гийом. – Матушке особенно, она же там наверняка извелась, не понимая, что происходит. Сейчас, только… – Он подошел к столу, уверенно выдернул из кучи бумаг одну, так что все остальные чуть не посыпались на пол, и вновь направился к выходу. – Вот! Управляющий спрашивал, где этот чертов список вещей, которые нужно будет купить для празднования Пасхи в особняке. Я сказал, что не помню, а на самом деле оставил здесь. Бедняга наверняка уже все обыскал. – Гийом хохотнул, не скрывая злорадства. – Идем!

Ансель, стараясь отделаться от тревоги, последовал за ним.

– Кстати про праздник! – Гийом искоса глянул на него, обгоняя в коридоре. – Там будет красиво. Я замечал, что ты всегда избегаешь пиров, празднеств, карнавалов… в общем, всех мест, где люди веселятся.

– Не любитель, – сдержанно ответил Ансель.

– А ты приходи! – добродушно улыбнулся Гийом. – Может, полюбишь?

– Не буду отрицать заранее то, чего не знаю, однако у меня есть некоторые сомнения на этот счет.

– Вот и проверь их! Не запрещай себе веселиться вместе с остальными людьми. Может, этот мир и темница, в которую нас заключил вероломный дьявол, но, раз уж нас сюда занесло, то можно хотя бы постараться найти радость в том, что есть. И даже не согрешить при этом! Радость – не грех. А вот уныние – да. Скажешь, я неправ?

– Возразить тебе сложно, – усмехнулся Ансель, – однако…

– Так и не возражай! – на ходу взмахнув руками, воскликнул Гийом. – Просто приходи на праздник. На площади в деревне будут танцы. Я Элизу пригласил. – Он с предвкушением улыбнулся. – Представляешь себе это зрелище: граф, танцующий с ведьмой? Просто сюжет для какой-нибудь веселой любовной песни! А менестрели там будут! Наверняка сложат об этом не один куплет! – Он небрежно махнул рукой. Щеки его чуть вспыхнули от предвкушения. – А потом, я думаю, мы с Элизой все же… впрочем, нет, это я с тобой обсуждать не буду, я же обещал. – Он беззаботно расхохотался, услышав в ответ привычный усталый вздох. – Не в том суть. Просто приходи!

– Я подумаю, – ответил Ансель, сдерживая улыбку, которая, как ни странно, просилась на лицо, несмотря на обстоятельства.

– Замечательно! – вновь улыбнулся ему Гийом, ускоряя шаг.

Ансель поспешил следом, все еще стремясь унять тревогу и недобрые предчувствия.

С приходом вечера тьма начала медленно опускаться на земли Кантелё, постепенно выползая вместе с удлиняющимися тенями, а затем рассеиваясь и сгущаясь сумерками.

         Ансель де Кутт, оставшись один в своей комнате, молча сидел на простом деревянном стуле, не двигаясь и глядя в окно на неумолимо подступавшую ночь. Он зажег свечу на столе, лишь когда темнота совсем сгустилась, однако такое малое количество света никак не могло рассеять холодную, иссиня-черную тьму вокруг. Такую же тьму он чувствовал сейчас в своей душе – чернильной патокой она окутывала его существо, заставляя вздрагивать от каждого скрипа и каждого шороха. Тревожные мысли, которые удавалось отогнать днем, запрятав их в дальние уголки разума, теперь атаковали его с небывалой силой, поглотив полностью и не думая отпускать.

         Ему было не с кем поделиться своим страхом. Гийом и остальные обитатели Кантелё считали, что опасность миновала, но Ансель был уверен, что она не минует теперь никогда. Если у инквизиции появились хоть малые подозрения, они больше не рассеются. Кто-то из жителей Кантелё может стать – если уже не является – осведомителем, каким был дядя Люси Арно при Жаке Фурнье. До Лорана рано или поздно дойдут вполне конкретные донесения, и тогда…

         «Они вернутся, когда мы не будем к этому готовы, чтобы не дать возможности сбежать. И тогда – это будут уже не разговоры. Лоран дал понять это. Он слишком легко и быстро уехал. Так не бывает без умысла».

Ансель прикрыл глаза, одновременно и отдаваясь воспоминаниям, и моля Господа об избавлении от них. А ведь он даже толком не видел ужасов, которым инквизиция подвергла его семью. Он помнил лишь крик на другой стороне реки Од: «Откройте! Святая инквизиция!», помнил, какой страх испытал перед этим приказом, даже находясь на другом берегу, и помнил, как смотрела на него Люси Байль, из-за которой этот неконтролируемый ужас обрушился на катарские дома Каркассона.

         «Пойдешь туда, и твоя вера погибнет с тобой. Больше некому будет ее нести. Неизвестно, остались ли катары еще на французской земле. Возможно, ты последний. А возможно, и нет. Так или иначе, я бы не советовала тебе проверять. Если хочешь спасти свою веру, ты должен бежать».

Слова Люси Байль – страшные слова, заставившие его показать себя трусом и сбежать – эхом зазвучали в его памяти. Ансель покинул Каркассон, оставив гореть на кострах инквизиции все, что у него было. Даже имя.  Он забрал с собой лишь одно – веру. Истинное учение, за которое погибла его семья. И драгоценные тексты, за одно хранение которых его тоже ждала казнь, если бы кто-то у него их обнаружил. Ансель пообещал себе, что будет нести это учение людям – без устали, до конца своих дней, не боясь рисков и расправы.

         Любой ценой.

         Ценой своей земной жизни. Но стоит ли оно той цены, которую запрашивает сейчас? Стоит ли оно жизни тех, кто отнесся к Анселю с искренней добротой, кто принял его таким, каков он есть…

         «…без поводов, без условностей…»

         … кто не боялся встретиться лицом к лицу с инквизицией ради него или стать соучастником его преступления, сохраняя его тайну…

«Ему вовсе не нужно знать, что я считаю тебя своим наставником и другом».

«Я предам Господа, если предам совесть. Я предам совесть, если предам друга. А если предам инквизицию, я просто нарушу правила. Видишь разницу?»

Вспомнив слова Гийома и Вивьена, Ансель устало прижал ладонь ко лбу, облокотившись на стол. В груди у него защемило от тревоги и давно забытой боли потери, которую он, казалось, испытывал теперь загодя – еще до прихода инквизиции в Кантелё, а приход этот, он верил, состоится.

         Еще больнее было оттого, что на этот раз Ансель лично знал тех людей – или, по крайней мере, одного из них – кто придет разрушать его жизнь. Кантильен Лоран казался хорошим человеком, не желающим несправедливого насилия и не любящим жестокости, и все же он был инквизитором, который проявит абсолютную безжалостность, если узнает о катарской ереси в Кантелё. И ведь безжалостности этой подвергнется не только Ансель, но и все те, кого он успел за это время обратить в свою веру. Гийом… графиня… некоторые слуги и селяне…

         Не минует сия участь и других его учеников – Вивьена и Ренара. Они тоже попадут под подозрение, Вивьен об этом сказал. Быть может, если все же сдаться добровольно и объявить, что на землях Кантелё был всего один еретик – Ансель де Кутт – и исповедовал он свою веру втайне ото всех, кровопролития можно будет избежать? Как и пристрастного допроса? Возможно Лоран все же поверит ему? Если так, то Ренар со всей искренностью сможет подтвердить, что никогда даже не разговаривал с Анселем о катарской ереси, а Вивьен… он запросто сможет солгать.

«Я предам инквизицию ради тебя».

Ансель поморщился.

         А ведь Вивьен искренне понимал, на какой риск идет, произнося эти слова. Он знает лучше других, на что способна инквизиция, и все же он сделал выбор в пользу дружбы. Если бы Гийом понимал, какие ужасы ожидают в допросной комнате, стал бы он так рисковать, как рискует сейчас?

«Видите ли, дело в том, что я не хочу у вас учиться».

Ансель с горечью усмехнулся.

         «И почему я не послушал Гийома тогда? Почему не убрался восвояси, а решил, что молодой граф будет подходящим учеником, которому можно передать свои мысли с расчетом на то, что он потом распространит их на своих землях? Чего я этим добился? Того, что теперь из-за меня он в смертельной опасности, а я даже не успел рассказать ему все, что хотел. И вряд ли успею – как бы бесстрашно он не относился к положению, в котором оказался, я не могу и дальше продолжать делать из него мишень для инквизиции».

         Встав из-за стола, Ансель подошел вплотную к окну, ухватившись за край каменной ниши, в которую оно было вделано, и уставился в непроглядную тьму, пытаясь разглядеть в ней приближающихся недругов. Однако графство было погружено в ночную тишину. Даже животные замолкли. Казалось, еще чуть-чуть – и можно будет услышать плеск воды в далекой реке.