Наталия Лизоркина – Пять пьес о войне (страница 22)
В Наро-Фоминске лейтенанту не нравится, что мне 26 лет, и он сразу разбивает мне грудь и не оставляет на ней синяков. У лейтенанта последнее место жительства — город Оренбург, и он спрашивает, где в Москве можно познакомиться с девочками. Он бьет еще раз в грудь и не оставляет на ней синяков. Я предлагаю ему Чистые пруды. Он бьет еще раз, не оставляет следов. Ему сказали, что там собираются одни голубые. Я спрашиваю его про Чечню. Я спрашиваю его, потому что думаю, что он должен был быть там. В следующий раз он не прикасается ко мне. Он думает, что я принимаю его за другого. Он не думает, что они все на одно лицо и возраст. Он не думает, что я запутался во времени.
Этот лейтенант рассказывает другим лейтенантам, что в его подчинении есть солдат, который старше их всех, и этот солдат теперь его. Этот лейтенант рассказывает, что его солдат призван из Москвы. А у вас нет москвичей, у других лейтенантов солдаты из невыговариваемых деревень. Им обидно. Москва всех интересует, они гордятся тем, что теперь находятся в ее непосредственной близости. 2 часа на электричке до Киевского вокзала. Они на подступах к Москве. Сейчас зима. Они выбирают одежду. Они не могут поехать в Москву в зеленой одежде. Они решают между собой, что Москва ненавидит зеленый цвет.
В Наро-Фоминске заключают контракты на длительное проживание, на постоянное пребывание. Два часа до Москвы, защита границ главного неба — написано в рекламном проспекте. Благоустроенное жилье, пенсия, можно с семьей. Не настаивают, но намекают ежедневно — оставаться, не возвращаться в прежнее место. Бывшее место — отхожее, как в туалете, такое же, как на ночной просушке срочников, задыхающихся, сморщенных.
— Ты хочешь быть таким? Положение: упор лежа — раз-два, раз-два. Не открывай форточку, продует, нельзя.
— Отхожее, такое же, ты помнишь?
— Конечно, помню, родился в 92-м, не вылезал с 92-го. Еле отмылся от 92-го только здесь. В Наро-Фоминске. Ни в Чечне, ни в Таджикистане, ни в Оренбурге. Зеленый цвет не старит, в военторге скидки, меняй форму чаще, не забывай про родину, родину не меняй, зеленый цвет бодрит. Лучшее — здесь, не разменивайся на Курск или Ярославль. Ты перспективный, отличник службы, характеристики подтверждают. Можно с семьей. Контракт рассчитан на 5 лет с автоматическим продлением, можно с женой. Не славянам можно. Но воспользуйся рекомендацией — напиши жене, что здесь условия не предназначены для жизни. Она все равно приедет, потому что любое место в России не предназначено для жизни. Приедет и будет ждать, будет ходить взад-вперед и высматривать, на кого ты можешь смотреть, когда не в наряде, когда в общежитии. Она никого не найдет и уедет, потому что все будет говорить о том, что здесь нет предназначения к жизни.
Она вернется к себе, она встретит того, кто придет с цветами, и останется еще ненадолго без тебя. Пока ты следишь за московским небом, она в этот раз соглашается и говорит себе, что в следующем году она поедет к мужу, потому что любое место в двух часах езды от Москвы становится ухоженным со временем, а сейчас еще не готово и просто ревность.
Жена мешает службе, она — препятствие в карьере, она — не для ближайшей Москвы. Будь верен присяге.
В туалете запах не меняется, каждый мальчик пахнет одинаково. В Москву ездят за туалетной водой, когда особенно душно. На станции «Трикотажная» флакон «Hugo Boss» стоит 1000 рублей — из рук чернокожего мальчика. Чернокожий мальчик знает в этом толк. Он не враг, он знает толк в запахах.
Личный состав требует особенного внимания. Прохлада туалетной воды вызывает рвоту, но только в первую неделю. Мы можем мыться холодной водой ежедневно. Ее огромное количество, и никто не считает, сколько ты вылил ее на себя и сколько выпил. Пить ты начинаешь с первого дня, потому что жажда. Жажда — признак стресса и невыносимости. То есть организм не переносит того, что ты оказываешься в неестественных для себя условиях. Жажда у всех одинаковая, значит, у всех организмы находятся в неестественных условиях.
Я включаю кран, пью, за мной двое, им надо постирать штаны и китель. Мне тоже надо стирать штаны и китель, меня торопят, я не реагирую, потому что не знаю, как пить быстро и как стирать быстро. Как руки замерзают быстро. Я перестаю их чувствовать с наступлением зимы. Так нужно для плаца, который режет руки по утрам на физической зарядке.
Запомните! Кожа должна умирать с детства!
Один кабинет штаба войсковой части предназначен для трех женщин-прапорщиков. Эти женщины редко носят форму. Против свободной одежды только одна из них. Они приходят на службу после гимна и развода, они носят чай и кофе командиру, начальнику штаба, печатают приказы, они курят в туалете, ходят в общий туалет и ставят дневального, который в это время запрещает заходить остальным солдатам. У них свой унитаз, только их. Он чище остальных. Следующий наряд придирается всегда к его чистоте. Не принимает смену, если он не соответствует.
К крови молодые солдаты не сразу привыкают. Командир части любит оставаться с блондинкой. Она моложе всех, у нее нет детей. Другая, у которой двое детей, остается с начальником штаба. Третья никому не нужна, потому что она старше всех и ее волосы выжжены перекисью. Она уходит домой, когда другие остаются пить. Она остается, если командира нет. Она остается, когда собирается младший офицерский состав. Лейтенанты просят остаться девушек. Девушки не против, если нечем заняться — они никогда не против.
Когда все кабинеты заняты, то оставшиеся младшие офицеры ходят по казарме. Когда все женщины-прапорщики заняты, младший офицерский состав расползается по казарме. Ложатся в одну кровать со спящими солдатами. Накрываются одеялами со спящими солдатами. Не просыпайся, держи глаза закрытыми. Не оборачивайся, держи глаза закрытыми. Не подавай вида, будь открытым. Лейтенант Г. зажимает шею. Медленно, последовательно, но всегда торопится душить, шепчет в ухо тому, кто не открывает глаза. Неразборчиво. Лейтенант кусает лицо, кусает плечи, кусает грудь, кусает. Он следит за своими зубами, в части есть кабинет стоматологии, лечение и профилактика бесплатно. Неразборчиво. Лейтенант следит за зубами. Каждый день, после еды чистит зубы, умывается, надевает спортивный костюм, поднимает раньше подъема всех на физическую зарядку. Он выводит из себя токсины, он гонит всех на плац, он заботится о здоровье личного состава. Чтобы никто не увидел следов от укусов, солдат разбивает себе лицо, пока отжимается на счет: раз-два, раз-два, раз-два. Три километра кросс, построение на завтрак.
Жена лейтенанта собирает мужа в наряд — гладит форму, собирает аккуратно в контейнеры еду. Она знает, чем заняться вечером. Жена лейтенанта чистит удобную обувь. Идет в магазин, потому что забыла купить что-то. Времени еще достаточно, чтобы собрать мужа в наряд. Вечером пойдет к подруге смотреть кино. Женщина спокойна. Женщина знает, как будет лучше. Женщина не первый год с ним. Женщина знает, как лучше.
Я расстрелял лейтенанта по мотивам личной ненависти.
Он ежедневно высказывался в мой адрес унизительно. Он ежедневно причинял мне моральные и физические страдания.
В течение месяца разрабатывал план его убийства.
Ежедневно. Каждую минуту.
Мы приняли территорию, помещение, я был вторым по счету в смене. Мы были без сна не знаю сколько времени, мы заступили на пять суток, потому что больше некому было заступить. Было холодно всегда. Он днем разогревал нас выносом из караульного помещения всего и расстановкой на воздухе в той же последовательности, что и в караульном помещении, потом мы заносили обратно и расставляли в той же последовательности, как было. Мы — бодрствующая смена, мы не спали, потому что он требовал знания досконального устава гарнизонной и караульной службы поведения часового. Я не отвечал, я не мог запомнить, я сбивался и менял предлоги местами и выходил на пост. Я спал, пока мы шли на пост, а когда открывал глаза, вокруг кто-то постоянно бегал. Я говорил себе, что это неправда и это всего лишь от того, что я не сплю уже неизвестно какой день.