Наталия Лизоркина – Пять пьес о войне (страница 21)
Один из них не попадает в неподвижную цель, все в молоко, вхолостую, потрачено зря. Над ним сразу начинают смеяться, отвлекаются, меняют ногу. Хором замолкают. Он исправляется. Добивает руками. Переход к новому упражнению. Раз-два-три, раз-два-три. Закончили упражнение. Разошлись.
Посторонние слышат, что термины физкультурные, спортивной ориентации — наверное, вечерняя тренировка. Наверное, подготовка к соревнованиям. Люди не мешают. Люди выключают свет до конца. Местность освоена, силы рассредоточены.
Один на качелях получает перерыв, другой ждет перерыва. Ставит цель для другого на колени. Раскачивается, раскачивается, раскачивается. Раскачивает, раскачивает, раскачивает. Надоедает. Спрыгивает. Ничего не придумывает. Переносят цель в песочницу. Зачитывают приказ. Пленный не открывает глаза и слушается. Пленный должен откреститься от бога. Пленный делает паузу. Команда должна отдаваться четко и ясно. Без возможности интерпретации. Что? Какого бога? Пленный притворяется. Своего. Не моего. Своего. Же. Твой бог, которого ты носишь при себе, в себе, на себе, где угодно, ты от него сейчас отрекаешься, а все остальные смотрят и запоминают.
Так команды не отдаются. Никогда. Пленный притворяется неверующим. Ему никто не верит. Пленный просит показать, как нужно, и он все повторит слово в слово.
Двое подают пример. Синхронно. Пленный повторяет за ними. Упражнение выполнено с пятой попытки. Следующее упражнение — все то же самое, только без одежды. Пленный на счет раздевается. Хоровод вокруг усложняет выполнение задания. Из-под ног с третьей попытки. На счет раз-два-три-четыре. Раз-два-три-четыре. От-ре-ка-юсь. От-ре-ка-юсь. От-ре-ка-юсь.
Патрульные дали закончить упражнение и только после этого вмешались. Пятеро мужчин, не являющихся жителями города Москвы, являются военнослужащими, принадлежат сержантскому составу вооруженных сил Российской Федерации, являются организаторами ряда разбойных нападений в районе близлежащей войсковой части, в которой проходят службу по контракту.
Задерживают. Задержаны. В ОВД не сдержаны, уверены, что имеют право. Уверены, что в условиях боевого положения действуют. Действительны. Вооруженные силы Российской Федерации увольняют их другим числом, предшествующим нападениям на жителей района. А в другие дни эти люди находились в отпуске и не могли относить себя к военнослужащим Российской Армии.
Положение мирное. Время мира. Отрекаюсь от тебя, отрекаюсь от тебя, отрекаюсь от тебя, отрекаюсь от тебя, отрекаюсь от тебя.
После пяти лет тюрьмы им запрещен въезд на территорию города Москвы. После пяти лет тюрьмы им запрещено быть военнослужащими РФ.
Мне 22 года.
Мой папа никогда не был Афганистане. Никогда. Я все время думал, что мой папа был в Афганистане, потому что все вокруг говорили, что их папы были в Афганистане. Мой папа любил ходить пешком, и я решил, что он мог бы пройти весь Афганистан вдоль и поперек, потому что эта страна предназначена для того, чтобы по ней ходить вдоль и поперек.
Я не понимаю, почему он не был там, хотя эта страна для него и многие из тех, с кем он учился в школе, были там. Его сестра всегда говорила, что он был лучшим из тех, кто занимался бегом и ходьбой.
Многие из тех, кто ему завидовал, кто не мог так быстро бегать и ходить, решили пройти весь Афганистан. Они вернулись и их объявили победителями. Они не вернулись и их объявили победителями. Папа сказал, что он все равно был лучшим в беге и ходьбе. Все равно он лучший, так в грамотах написано. Во всех грамотах его школы, его выпускного альбома. А завидовать нужно молча.
Папа все время обещал, что мы поедем в Болгарию. Он говорил это, когда я не хотел спать. Он говорил. Я засыпал.
«Твой папа — трус». Это говорит человек, который держит меня за горло. Этот человек вчера вернулся из Чечни. Ему 24 года. Сейчас 1996 год. Мне 13 лет. Папе 35 лет. Папа не слышит его, потому что занят. Этот человек в спортивном костюме, и он через неделю уедет обратно в Чечню. Этот человек всю неделю будет ходить по квартире и держать меня за горло. Папа всю неделю будет в другой комнате. Этот человек все время будет в спортивном костюме, он будет дарить моей маме цветы, и они будут курить в моей комнате, пока я буду сидеть в другой комнате с папой, который никого не будет замечать.
Я никогда не был в Чечне, но этого человека про нее не спрашиваю. Я уверен, что Чечня без него лучше. И я хочу, чтобы он не доехал до Чечни, потому что пока он будет там, я не поеду в Чечню. Я хочу, чтобы он отравился. Я выливаю в его стакан уксус.
Ни у кого в классе папы не были в Афганистане. Они там не ходили. Только С. был в Венгрии. Его папа там проходил службу по контракту. Он повесится в шкафу, когда С. закончит школу. Со службой это не будет связано. В 2000 году многие вешались, потому что это был повод не ходить на работу. Не ходить на работу, которой не было. Повод не казаться. А для того, чтобы выйти за угол и подраться, мы называем чужих отцов трусами. Чтобы выйти, нужен повод. Мы не называем друг друга козлами, потому что это западло. В Афганистане не было никого. Это повод, чтобы вступиться за отцов.
Когда мне 25, звонит папина сестра и между делом говорит: «Твой папа не ходил в Афганистан, потому что за него боялась его мама. Она хотела, чтобы он стал хорошим. Она хотела подарить ему машину. Она хотела для него „волгу“. Твой папа не пошел в Афганистан, потому что он попросил ее сказать в военкомате кому-то, что он не хочет там ходить. И она послушала его, потому что всегда больше его любила, чем меня, хотя он уехал в Москву от нее, а я осталась с ней. Он уехал. Я осталась. Она не купила ему машину, потому что он эти деньги проиграл в карты и магнитофон, который был мой. Проиграл и поехал в Казахстан. В ВДВ. Не Афганистан. В Афганистане он никогда не был. Только его одноклассники, которые возвращались в гробах. Один за другим. Один за другим. Один на другом».
В школе нам говорят, что в Чечне убивают. Нам показывают, как там убивают. Нам показывают отдельно голову и член. Нам говорят, что это половой орган. Мы смеемся и смотрим на одноклассниц. Сначала показывают член, а потом отрезанную голову. В такой последовательности. Мы собираем посылку в Чечню. Нам говорят, что нужны только сигареты и ничего больше. Нам говорят написать письма в Чечню, любому мужскому имени, любому. Пальцем в небо. Не ошибетесь. Каждый пишет по строчке и подписывается — 11 «А».
Половина одноклассников лысые. Они оставляют просьбу — резать черных. Учителя говорят, что мы следующие. После них. После тех, кому идут письма. И нам лучше готовиться заранее к поступлению в институт. Мы готовимся. В квартире, где варят винт, мне говорят, что москвичам Чечня не грозит.
На контроле я говорю, что пойду в Чечню. Я отказываюсь от московского гражданства.
В 2000 году мне 17 лет.
Я никогда не был в Болгарии. Я никогда не был в Таджикистане. Я записывался добровольцем, чтобы оказаться в Таджикистане, но, в связи с тем, что мои папа и мама умерли, мне отказали в Таджикистане. Потому что в Таджикистан не брали тех, кто живет без родителей. Мне 26 лет. Я уже могу самостоятельно обходиться без родителей. Я говорил об этом открыто и показывал свою психологическую устойчивость. Меня отправили служить в Подмосковье.
Наро-Фоминск совсем не похож на Таджикистан и всю остальную землю. Наро-Фоминск залит цветной одеждой, которая распродается быстро и со слов молодых людей возраста 23 лет, которые скупают ее всю на рынке возле железнодорожной станции. В этом ходит вся Москва. От Наро-Фоминска до Москвы — 2 часа на электричке и совершенно неизвестно сколько времени до Афганистана.