Наталия Ипатова – Имперский Грааль (страница 59)

И всё это, очевидно, жизнеспособно и может себя защитить, потому что иначе за тысячи лет человеческой истории оно непременно было бы попрано и стёрто с лица земли. Мари Люссак вместо комма взяла кубок и прижала его к груди, будто хотела наполнить их восприимчивые сущности теплом своего тела и передать им пульсацию сердца. Впрочем, движение это было сделано безотчётно. Девочка так прижимает куклу, девушка — котёнка, женщина — младенца…

Чудо, обретённое в странствии. А если максимально ёмко и одним словом — Будущее. Не человека, но человечества. Его новая форма.

Изменится всё: юридическая система с правом наследования, изменится психология, а вместе с ней отношения, какими мы их знали. Техническое развитие… техника будет совсем иная. Это открытие в сфере коммуникации: как когда-то сперва колесо, потом — летательный аппарат тяжелее воздуха, а ещё после — гиперсвязь, и миру, каким ты его знала, приходит конец. Ты смотришь в темноту, как в вечность. Ты этого хочешь? Можешь ты пустить это на самотёк? Не ты, так другой возьмёт в руки бразды и погонит своих лошадей. Будет ли он верить в добро и зло, или для него это только поводья для управления общественным сознанием?

А сколько людей мечтает, чтобы их выпустили из тела, которое не крылато?

Назгул. Насколько они остаются людьми… и насколько это от них самих зависит?

Это вовсе не то искусственное существо, невинное настолько, что можно позволить себе говорить о нём — при нём. Назгулу плевать на тело. Он ничей, он идёт, куда хочет. Единственная из всех, кто оказался втянут в игру, Мари Люссак давала биохимии её истинную цену. Рубен Эстергази пошёл за Зиглинду отнюдь не на запах женщины. И если женщина играет тут какую-то роль, для женщины это повод гордиться. Да, я собираюсь гордиться собой.

Она поставила на место кубок и взяла комм.

— Ну как ты?

Там хмыкнули.

— Шутишь? Это зиглиндианский крейсер! У них тут есть горячая вода!

Голос весёлый. Химия гормонов, говорите? Как она действует по беспроводной корабельной связи, в наших герметичных отсеках? И кого они удержат, эти герметичные двери? Что она везёт с собой на Зиглинду? Бога, демона или, может быть, Грааль?

— Ты, — спросила она, прикрыв рукой трубку, словно таилась, — придёшь?

В трубке помедлили, а после ответили:

— Да.

Истоптанный снег опустевшего лагеря и звенящая тишина, подпирающая чёрные деревья: таким Брюс увидел мир наутро, когда «челнок» миротворческой «Эгле» забрал отсюда почти всех. И Рассел, удивительным образом стряхнувший лет… сколько? Десять? Вся энергия вернулась к нему, как только он снял с себя ответственность.

— Уверен, что обойдёшься без меня? — спросил Рубен.

Отчим кивнул, буквально лучась энергией сквозь кожу. Из него выйдет прекрасный директор богадельни, но, если можно — не сегодня!

— Ты помнишь правила игры — планету выиграет последний, кто на ней останется. Я продиктовал им так: уходишь ты — уходят Волки.

А колонисты покидали Авалон неохотно. Когда забрезжила надежда, им стало казаться, что это они отстояли — а правильное слово «высидели»! — свой новый дом. Что это они проявили стойкость. Фактически подразумевалось, что они вернутся со вторым десантом, с новым караваном, смонтируют себе новые домики на кислородной планете Авалон и может, даже будут иметь преимущество перед поселенцами второй волны — это смотря как договорятся в Комитете. Но всё же для человека, который шествует мимо тебя на посадку и бросает тебе последний взгляд, будто не прошёл во второй тур, это чертовски напоминает поражение. Дальше за тебя играют другие, а ты… ты слаб. Ты сошёл с дистанции.

И это намного лучше, чем «ты умер».

Трое стояли посреди бывшего лагеря, озирая брошенные палатки, растрёпанные ветром и просевшие под тяжестью снега.

— Ну, — сказал Брюс, — мы победили?

Норм слушал тишину, как зверь. Рядом стояла Морган, будто бы совершенно в своей тарелке. Незримо присутствовал Алькор.

— Не совсем. Раз уж взялись, разыграем комбинацию до конца. В рамках спущенных нам правил 30 больше не претендуют на Авалон.

— А с Новой Надежды, — ухмыльнулась Братислава, — я тут тоже никого не вижу. Мы все пантократорские.

— Напомни, — сказал Рассел, — кому тут надоела эта воскресная школа? Нужна Пантократору ещё одна планета, а галактике — третья сила, стремящаяся править первыми двумя?

Морган пожала плечами:

— Может, тогда монетку бросим, чей это будет камушек?

— Я бы бросил, если бы мне было всё равно, — ответил отчим, и Брюс, кажется, понял, почему Братислава готова отдать за него жизнь. Он говорит с ней откровенно и на равных. Для женщины это больше, чем секс. И реже. И стоит дороже. — Давайте, пошевеливайтесь. У нас много работы, и сделать её нужно быстро.

И больше нет нужды таиться: откуда-то выволокли мотосани, набросали туда оборудование, все консервы, которые остались, деку связи — нас больше не глушат, и теперь мы можем сами связаться с крейсерами на орбите. Ни один из них ещё не покинул пространство Авалона. Вердикт не вынесен, игра не доиграна. Никто пока не сказал: «Планета моя».

Накануне «финальная тройка» провела ночь над картой, прокладывая оптимальный маршрут от одной кислородной башни к другой. Рассчитали, что на всё про всё им надо пару дней. На орбите потерпят. Эти башни, они ведь у нас не только автономные саморегулирующиеся устройства с системой телеметрии, это ещё и планетарная сеть связи. Всё, что требуется Алькору — это вмонтировать в каждую авалонский кристалл.

Ветер, скорость, мелкий острый снег в лицо и тысячи металлических ступеней внутри пустотелого цилиндра башни, словно клавиши, по которым бежим мы, ввысь и ввысь, как ноты победного гимна. И ещё звон растяжек — наша эолова арфа, а сама башня внутри — большой, устремлённый в небеса горн. Мы играем в свою игру. Норм ждёт в санях, внизу, а мы вдвоём, наперегонки, подгоняем друг дружку насмешливыми окриками и взглядами, будто у нас крылья на пятках, падаем грудью на парапет и кричим сверху, захлёбываясь ветром и высотой: «Эта планета — мояаааа!» Алькор, опробуя каждый новый кристалл, пыжится и сдержанно рапортует: «В системе!» Заканчивая, спускаемся вниз, с гиканьем съезжая по спиральным перилам, рушимся плашмя в кузов саней, перекусываем на ходу плиткой рациона. Прессованный рис, искусственные протеины. Безумно весело и достаточно круто даже для Морган. Нет, это не армия. Это боевая группа, а ещё — это моя семья.

Все Эстергази.

Человек шёл по планете. Неторопливо, потому что приходилось беречь силы — он ведь шёл не первый день! — и планета размеренно утекала назад, под лыжный полоз. Ветер мешал, слепил, колол лицо мелкой сухой крупой, в мышцах накапливалась дневная, «правильная» усталость, без перерасхода сил. Человек нёс за плечами армейскую палатку и спальник: он не мог позволить Авалону возобладать над собой. Человек знал, что он сильнее планеты. Каждый вечер он останавливался засветло и тратил уйму времени, чтобы устроиться на ночлег, потому что трагические случайности — следствие непредусмотрительности, а непредусмотрительность — это второе имя глупости.

Дураком Бротиган не был. Одиночество было его обычным состоянием, а профессией его была ложь. Сам он предпочитал называть себя профессионалом.

Воду брать не стал: имея доступ к сводкам терраформации, он знал, что химический состав атмосферных осадков не угрожает его жизни. Растопив снег, он сможет его пить. Для того чтобы есть, в его мешке лежали плитки сбалансированного армейского рациона, к вкусовому однообразию которых Бротиган умел относиться спокойно.

Всё было продумано заранее: и его отход во время суматохи, и то, как он пройдёт эти семьсот километров до рудника; сосчитано так тщательно, что все бесконечные часы, пока равнина стелилась перед ним, а пурга заметала за ним лыжню, он вовсе ни о чём не думал. Оглядываться назад — какое бессмысленное и бесполезное занятие, а равномерное мускульное усилие — лучшее средство от беспокойства. В самом деле, обременённый лишь тем, что надобно нести на плечах, Бротиган мог пройти куда больше семисот километров. Его личный рекорд путешествия в автономе составлял три недели.

Утром, когда надо было проснуться, выпить горячего кофе, позавтракать, упаковать груз так, чтобы в пути он не доставлял неудобства, тоже некогда было особенно размышлять. Станешь размышлять — непременно позабудешь о важном, а о важном забывать нельзя, потому что в автономе важно лишь то, от чего зависит твоя жизнь.

Мысль появилась вечером, когда, лёжа один в палатке, Бротиган не смог уснуть, несмотря на всю усталость дневного перехода.

Он не считал себя плохим человеком. Просто он выступал в другой команде и вёл свою партию с большим риском, чем любой другой игрок. И вся эта партия была в своём роде путешествием в автономе: он сам продумывал стратегию, и кому что сказать, и рокировку — когда та потребовалась. Принимал сложные решения и исполнял их. Бротиган всегда любил экстремальные виды спорта.

Ничто не связывало его с топ-менеджментом «Седьмой грани», кроме счёта в банке, и о внутренних делах компании он знал не больше, чем ему требовалось для исполнения задачи. Разумеется, в сложившихся обстоятельствах, когда дошло до стрельбы и вмешательства Пантократора, он больше ничего не мог сделать. Более того, дальнейшее его пребывание среди колонистов выглядело бессмысленным. Шансы их во время пожара и после выглядели сомнительно, умный противник просто обязан был воспользоваться своим подавляющим преимуществом. Бротиган ведь и так много сделал. Отстранением от руководства ССО Рассела Норма, например, можно было гордиться — а ведь для этого потребовались только слова. В одно ухо, в другое — и вот уже все друг дружку возненавидели и интригуют, как проклятые. «Свободные народы» традиционно сильны в этом виде спорта. Вот со старухой Монти неудобно вышло, и в результате — бессмысленно и некрасиво. Если они нашли кристаллы, нашли бы и выработку — это вопрос времени, и Бротиган выигрывая им это время, рассчитывая на то, что наниматель что-нибудь придумает. Он же не знал, что проклятый Р. Эстергази туда сунется!