Наталия Ипатова – Имперский Грааль (страница 58)
Она отступила, чтобы пропустить мимо себя Мари Люссак, худую и измученную, с плотно сжатыми губами, словно основные её битвы были ещё впереди. Та не узнала Натали, может быть, просто потому, что не ожидала её здесь увидеть, а вот мужчина, идущий следом, остановил взгляд на лице Натали Норм и поклонился, а потом ушёл за девушкой в развилку коридора, в ту сторону, откуда тянулся гофропереход на «Скади». У них там будет своя медицинская процедура.
Это он. «Брюс через двенадцать лет». Человек, втянувший Натали во всё, что стало её жизнью. Да и не человек, в общем, или больше, чем человек — уникальная сущность, дух как смысл, а тело — как форма, и с каждой новой формой выявляются новые смыслы, развиваясь и обогащая сущность акцентами. Разве есть ещё такие? Кто сейчас встанет с ним вровень?
А кто попытается? Мари Люссак? Какой болезненный укол в самое сердце, когда ты видишь юную, пришедшую вместо тебя. Рубен Эстергази высоко летает. Но свободен ли? И что такое свобода, как не право впрягаться по собственному выбору?
Не то чтобы Натали жалела о чём-то. Она сделала свой выбор первой и сделала бы его снова. Назгул остался позади, в тёмном холодном ангаре, подобно тому, как трагедия, пережитая в детстве, кроется в дальнем уголке памяти. В сегодняшней её жизни тёплым было всё, а человек тянется к теплу, иначе — какой же он человек?
Нет, это ещё не конец нашего приключения, но, увидев поднявшихся на «Эгле» Мари и Рубена, Натали поняла, что так или иначе скоро всё разрешится. «Все, в кого я ткну пальцем» — сказал Рассел. Стало быть, он решил, что Рубен ему там больше не нужен. Это значит — она ещё будет ждать и держать за них кулаки. А Брюса не отпустил, и той девочки из секции, Братиславы, тоже нет. Что-то затевают, причём что-то из разряда «прости, но кроме тебя у меня больше никого нет».
Я окажусь одна на холодном ветру, если потеряю Рассела. Нет, хуже, чем одна — есть ведь Айна. Невозможно об этом думать, но почему думается? Пуганая ворона куста боится? Смерть Рубена меня не сломала, я была с ним, но я была «я», и я оставила Назгула в том холодном ангаре, хотя, видит бог, когда-то он был всем, что наполняло мне душу, и это не было предательством. Я забыла то время, оно прошло, а мемориальные альбомы принадлежат Брюсу. Однажды надо было сказать себе: я жива! Рассел — совсем другое, он каждой клеточкой человек, и — мужчина, что немаловажно. Подобное тянется к подобному. Он — земля, на которой я стою обеими ногами, та самая точка опоры, вокруг которой можно повернуть миры, сколько их ни есть. Все выборы сделаны, расставлены все точки над i. Все эти ледяные ветра, вспышки в космосе, в них, может быть, есть романтика для детских сердец, и даже иногда величие духа, они похищают мечты наших сыновей, но опору душе мы ищем не в них. И даже когда мы доподлинно знаем, что можем существовать в какой-то иной форме, кроме привычной, почему-то мучительно хочется сохранить именно эту, будто в ней есть что-то особенное. Ощущение руки в руке. Аромат утреннего кофе. Тяжесть спящего ребёнка.
Я не боюсь. Это тем более странно, потому что прежде вся моя жизнь была — страх, беспокойство, неопределённость. Зависимость. Разумеется, я и сейчас завишу от мужчины, более того, от него зависит мой сын. Но я не боюсь, хотя, разумеется, беспокоюсь. Это моё беспокойство — лишь рябь над бескрайним и бездонным океаном, который, оказывается, и есть «я».
Одни выбирают жизнь, другие — Зиглинду, вечный бой и вечную славу. Счастливого пути, Назгул.
Только добравшись до роскошной президентской ванны на «Скади» и утонув в горячих парах, Мари Люссак разрешила себе подумать, насколько дух её и тело истосковались по цивилизации. Хорошо, хорошо, хорррошоооо!
Счастье — это просто. Счастье — это когда тепло.
Счастье, это когда можно не думать о работе. Вообще ни о чём и ни о ком не думать. Быть одной — какое счастье.
Тишина. Никто не вторгнется в её каюту: разве что за тяжёлой герметичной дверью эхом металла отзовутся чьи-то торопливые шаги, такие далёкие, что кажется — они на другой стороне планетной системы. Мари передёрнула плечами и улыбнулась, вспомнив полибрезентовый полог палатки, куда любой колонист в любой момент мог сунуться со своим кроликом, рыбой или набором кореньев: мол, глянь — можно ли это съесть. Всё это — особенно рыба! — оставляет неистребимый запах, от которого лезешь буквально на стену, потом входишь в состояние непрерывного молчаливого воя, а после уже вовсе не можешь видеть никакую еду. И спальник на полу. И такая слышимость, что ничего не позволишь себе, кроме как сидеть и смотреть друг на друга, редко-редко взявшись за руки. Это, конечно, если есть кого за руку взять.
«Скади» — корабль представительского класса, он оборудован для дипломатических миссий, причём предполагается, что эта миссия может проходить на его борту. Потому тут есть несколько таких вот королевских барочных спален: фигурные, конструктивно бесполезные карнизы, крашенные в бронзовый цвет, несколько уровней освещения, из которых Мари выбрала самый малый, и даже ванна вместо стандартного ионного душа. И главная роскошь космической эпохи — большое пустое пространство, ещё увеличенное зеркальными панелями. Плотный, сгущённый темнотой воздух. Много, много места в твоём полном распоряжении.
Выйдя из ванной, где вода и пар изгнали из каждой клеточки её тела стылую память об Авалоне, Мари насладилась прикосновением сорочки из нетканого хлопка, длинной, облёкшей тело до самых ступнёй. Пройти босиком по ковру — какая дивная, забытая роскошь. Забраться в постель с видеокнигой и забыть о ней, предоставив героям метаться и страдать на её страницах без всякого внимания и сочувствия.
Все снова на своих местах. Это отрадно. Мари потянулась, перекатившись с боку на бок, бездумная и бессмысленная улыбка покинула её лицо.
Это был самый тяжёлый и совершенно бессмысленный разговор, и хуже всего, что Рубен слышал его от слова до слова, стоя за её плечом, а отец не снизошёл, чтобы отослать клона прочь и поговорить с дочерью наедине. Клон — это вещь.
— А разве ты не этого хотел? — Мари говорила самым своим капризным тоном. — О чём ты думал, когда подписывал тот шебианский договор? Ну что ж, теперь это моя игрушка. Изготовлена для меня под заказ, не так ли?
— Игрушка более не актуальна, — ответил дочери Люссак. — Держа это при себе, ты провоцируешь скандал.
— Биохимия и у него и у меня прежняя. Да, конечно, теперь это не «Брюс Эстергази». Ну и что? Что значит имя? Роза пахнет розой… Я возвращаюсь на Зиглинду, если ты настаиваешь, но он едет со мной. Спасибо, папа, я знаю, ты хотел, чтобы он мне понравился.
Как он не видит? Как можно быть настолько слепым?!
— Есть прекрасный и логичный выход, — сказал отец. — Вы служите катализаторами определённых гормональных процессов друг в друге только находясь на достаточно близком расстоянии. Противоположные концы галактики — и нет никакой зависимости. Вы свободны и можете любить по велению души, а не по прихоти умелого генетика-ремесленника.
Мари пожала плечами.
— А что такое душа?
— То, чего по определению нет у клона.
— Если это соображение не играло роли семь лет назад, зачем бы ему всплывать теперь? Или ты считаешь, я не унаследовала цинизм?
Высшие семьи галактики то и дело сотрясаемы скандалами: там отпрыск растратил деньги старших партнёров, тут наследница перетрясла перед жадными до сенсаций репортёрами всё семейное бельё, а младший брат попался на наркотиках, продал конкурентам тайны семейного бизнеса, а после подался к Ванессе Оук Кэмпбэлл. Бесчисленные мезальянсы тоже были, словно дети бились об заклад, кто эффективнее втопчет в грязь родительское имя. До сих пор Гилберту Люссаку не в чем было упрекнуть дочь. Слишком правильная, точно поверхность омута в лунную ночь. Это не к добру.
— Цинизм бьёт рикошетом. Гормональные процессы обратимы в том смысле, что если выработка гормона зависит от функции гена, то на сам ген вполне возможно воздействовать химически, уже на живом теле. Укол или таблетка — и вы станете друг для дружки сильнейшими аллергенами. Таким образом, вашу так называемую «любовь» ничего не стоит превратить в ненависть. И последнее слово я сейчас произношу без кавычек.
— Значит, у тебя есть прекрасный шанс определиться, кого ты любишь: свою дочь или меня. В первом случае тебе вполне хватит «куклы», которая на Далиле.
Вот и поговорили папа с дочкой.
Это клон, она не сможет выйти за него замуж. Если она станет с ним жить открыто — что уж там, если она вообще станет с ним жить! — она вообще лишится возможности нормально,
Мари Люссак протянула руку, чтобы взять с прикроватного столика миниатюрный комм в кожухе из слоновой кости, но уронила её на постель во внезапном приступе бессилия и бесцелия? Зрачки расширились в темноте, а взгляд устремился, словно прикованный, к хрустальной чаше на столе. Кубок, наполненный кристаллами, в которых переливался свет: для постороннего просто декоративная безделушка, авалонский сувенир, более чем уместный в варварской роскоши президентских покоев. Ничто. И всё на свете. Очевидно, сила, а может быть — и власть. Кто-то находит достоинство в том, чтоб отказаться от силы и власти, но если откажешься ты — кто-то подберёт. Он может быть хуже, чем ты, а ты ведь не обманываешься насчёт благости мира, в котором справедливости, как известно, нет. Но есть — красота, достоинство, мужество. И добро. И даже, может быть, Бог.