Наталия Ершова – Дневник Василисы (страница 7)

Кира молча шла к машине. Слова таролога путались с восторженным щебетом подруги. «Родовой дар… окно выбора… отдать… перевернет жизнь…».

– Ничего особенного, – сквозь зубы произнесла она, садясь за руль. – Эзотерический бред. Поехали. Ты в следующий раз поменьше языком тряси. Зачем про дневник рассказала?

Но по дороге домой она снова почувствовала тот странный привкус – диких трав с примесью полыни, пахло чем-то очень родным и знакомым. Но как такие запахи могли быть для неё своими, для неё, жительницы мегаполиса, которая ощущала себя за МКАДом пришельцем? И страшная мысль поразила Киру еще больше: она поняла, что не верит сама себе.

Дома, в стерильной тишине своей современной квартиры, паника накатила еще больше. Мир, который она выстроила по линейке, рухнул. И на его руинах маячили только два призрачных пути: в неизвестность тьмы «Дара» или в лапы той женщины, которая смотрела на неё как на ценный артефакт.

Она достала телефон. Палец замер над экраном. Родители. Посольство Франции. Париж. Они всегда были якорем рациональности, образцом дипломатичного, взвешенного подхода к жизни. Они-то точно помогут все объяснить, вернуть на землю.

Сигналы гудков прозвучали как спасательный круг.

Париж ответил на пятом гудке. Голос отца, всегда такой ровный, дипломатично-безучастный, прозвучал как глоток ледяной минеральной воды. Ожидаемого облегчения он не принёс.

– Алло? Кира? У нас как раз совещание заканчивается. Всё в порядке?

—Всё нормально, пап. Просто… устала. Хочу на пару дней к вам приехать. Вы не против?– она не решилась обрушить свои страхи на близких, может, когда-нибудь потом.

На том конце провода секундная пауза. Не удивление, а скорее типичная для отца оценка обстоятельств.

—Конечно, не против. Ты же знаешь, мы всегда рады. Мама будет в восторге. Когда думаешь?

—В ближайшие дни. Пап, ты… сможешь встретить? В аэропорту?

—Если получится согласовать с графиком машины, обязательно. Пришли рейс. У тебя что-то случилось, дочка?

Последняя фраза была произнесена с той же формальной заботой, с которой он спрашивал о здоровье коллег. Ни тепла, ни тревоги. Только протокол.

– Нет, ничего. Просто вырваться надо. Работа.

– Понимаю. Ждём. Передаю трубку маме?

– Не надо, она, наверное, занята. Пока, пап.

– Пока. Береги себя.

Связь прервалась. Кира опустила телефон. Она не сказала ничего из того, что вынашивала все эти дни и ночи. Ни про дневник, ни про сны, ни про тёмный кабинет таролога. Сухой, как отчет по балансу, разговор словно окутал её ватной стеной. Они не смогут помочь. Они даже не поймут. Но поехать нужно. Хотя бы чтобы физически убежать от этого города, от странного разговора с Маргаритой Саввишной, от «предложения свободы», навязчивых взглядов и даже от восторженной Ленки.

Положив трубку, Кира точно знала, что надо действовать. Она всё расспросит, когда будет смотреть в глаза матери и держать за руку отца.

Глава 9.

На следующее утро она машинально поставила чайник, чтобы заварить свой любимый «Датта» с лавандой и бергамотом. Но когда раскрыла жестяную банку, её ударил в нос слишком яркий, почти химический запах. Он показался ей неестественным, навязчивым, как духи незнакомки в переполненном лифте. Рука сама отложила банку в сторону. Киру вдруг с пронзительной ясностью осенило: а что, если все эти недели она не заваривала чай, а готовила какой-то противный ритуальный отвар, даже не подозревая об этом? Она вылила кипяток в раковину и налила себе простой воды. У воды появился вкусный, чуть сладковатый нотки, она пахла росой или так ей казалось. Главное, это было безопасно.

В офисе она чувствовала себя автоматом. Цифры в отчетах не вызывали привычного азарта, а звонки клиентов – адреналина. Её мир догм и показателей поблёк, стал картонной декорацией. Перед обедом она постучала в кабинет начальника, Виктора Сергеевича.

– Войдите. А, Кира Викторовна . Как раз к вам вопрос по отчету по «Северному».

– Отчет готов, Виктор Сергеевич. Я его сегодня отправлю. У меня просьба… личного характера. Хочу отгулять накопившиеся выходные за сверхурочные. Плюс пару дней. На этой неделе.

Виктор Сергеевич снял очки и внимательно посмотрел на неё.Он был строгим, но справедливым руководителем и ценил Киру за её собранность и успешные сделки.

– Всё в порядке? Выглядите вы… не в своей тарелке.

– Просто выдохлась. Нужно перезагрузиться. Понимаю, что неудобно…

– Неудобно, но решаемо, – он махнул рукой. – Вы столько раз выручали проект в авралы, что грех вам отказать. Берите неделю. С понедельника? Но, Кира Викторовна, передайте все текущие задачи Светлане Сергеевне и Максиму. Полностью. Чтобы вас не дергали. Отдых должен быть отдыхом.

Неделя.Целых семь дней. Она кивнула, поблагодарила и вышла, чувствуя себя одновременно благодарной и обманщицей. Она не ехала отдыхать. Она бежала.

Вечером, сидя за ноутбуком в непривычной для себя тишине (музыка раздражала, как и тиканье часов), она купила электронный билет. Париж. Завтрашний вечер. Одно место. Багаж – только ручная кладь. Минимализм давал иллюзию контроля.

..Поездка в Париж перестала быть побегом. Она стала необходимостью. Единственной нитью. Купив билет, Кира легла в постель, надеясь на забытье, но её сознание, перегруженное впечатлениями, свалилось не в сон, а в иную реальность.

В ушах звенела тишина, а перед глазами стояли то карты с салона, то строчки из детского дневника, то лицо отца по видеосвязи. Когда она наконец провалилась в забытье, это не был сон в привычном смысле.

Это было погружение.

"Она стояла в огромном, безликом зале аэропорта. Стекло, бетон, холодный свет. Вокруг были люди. Много людей. Женщины в помятых платьях, держащие за руки молчаливых детей. Мужчины в новенькой военной форме и мотоциклист в устаревшем мотоциклетном шлеме. Калеки на импровизированных носилках. Бомжи, обмотанные тряпьём. Все они сидели на скудных пожитках или медленно бродили по периметру, но не было в этом движения цели – лишь механическое смещение в пространстве. Они были из разных эпох и стран. Тут были и люди с плоскими как блюдца лицами, и негры, и европейцы, разных возрастов, цвета глаз. Но поражало больше – абсолютная, гробовая тишина. Ни гула голосов, ни плача детей, ни скрежета колёс чемоданов, ни даже привычного гулкого эха шагов. Звук был выключен, как в немом кино. Все они чего-то ждали. Ждали с тупой, безропотной, вековой покорностью.

Кира, подчиняясь неведомому импульсу, подошла к гигантскому панорамному окну, за которым лежало пустое летное поле и сизое, низкое небо. И тогда она увидела точку. Маленькую, темную. Она росла, приближалась, обретая форму старого, неуклюжего самолёта с тупыми крыльями. И он падал. Медленно, почти грациозно, в абсолютной тишине. Он врезался в землю за полосой, и взрыв, вспышка пламени, клубы чёрной пыли поднялись в небо – всё это произошло без единого звука, как апокалиптический немой спектакль. В груди у Киры сжалось от ужаса, она инстинктивно ждала криков, сирен, беготни.

Но ничего не изменилось. Никто не пошевелился. И тогда раздался голос. Низкий, металлический, лишённый всяких эмоций, доносящийся откуда-то сверху, будто из единственного на весь терминал гигантского рупора:

– Рейс задерживается. Всем ожидать. Есть те, кого необходимо принять в первую очередь.

И самое ужасное было то, что язык этого объявления не был ни русским, ни английским, ни французским. Он состоял из гортанных звуков и шипящих скрежещущих слогов, которых нет ни в одном известном ей языке. Но она понимала. Понимала каждое слово с кристальной, леденящей ясностью. И, оглянувшись, увидела, что понимают все: и женщина с ребёнком, и солдат в шлеме. В их глазах не было ни удивления, ни протеста. Лишь покорное принятие. Катастрофа случилась у них на глазах, а они просто ждали дальше, потому что так было сказано.

Её отбросило от окна невидимым толчком, сбив дыхание…"

Кира вырвалась из сна с хриплым всхлипом, отскакивая к изголовью кровати, как будто её и вправду отшвырнуло. Сердце колотилось о рёбра, будто пытаясь вырваться. Холодный пот стекал по вискам и спине. Во рту пересохло.

Комната была тихой, но уже не той благополучной тишиной её квартиры, а зловещей, натянутой, будто готовой вот-вот лопнуть. Она включила свет, и резкий луч заставил её зажмуриться. Но за закрытыми веками всё ещё стояло то немое падение, тот уродливый взлёт огня из-под земли.

Всепоглощающий, парализующий страх, который исходил не от неё, а от того, чьи чувства она сейчас носила. Этот кто-то жался в темноте, затаив дыхание, и слушал. Слушал шаги над головой. Тяжёлые, мужские шаги, которые методично обходили комнату. И тихий, насвистываемый мотив. Старинный, знакомый до боли мотив, от которого кровь стыла в жилах.

Она не видела картинок. Она была внутри ощущения. Тёмного, влажного, тесного. Она чувствовала не руками, а всей кожей шершавую, холодную поверхность камня за спиной. В ноздри бил запах сырой земли, прелой соломы и чего-то сладковато-горького, как коренья. Во рту был вкус железа – будто она прикусила щеку до крови. И страх.

Разум, её верный слуга-скептик, попытался было вставить слово: стресс, переутомление, наложение впечатлений от салона и дневника. Но это было слабо, жалко, как бумажный щит против тарана. Этот сон был иным. Он не был воспоминанием, сплетённым из обрывков дневника. Он был… предостережением. Видением. Истиной, принятой всем её существом.