Наталия Боголюбова – Сольмор (страница 5)

Он огляделся.

Ни кострища.

Ни колышков, которые торчали бы из земли, забытые, бессмысленные, ненужные.

Ни даже смятой травы там, где люди обычно ставят лагерь, топчутся, живут. Слишком чисто.

– Может, путаешь чего, Савелий? – усмехнулся Федя Штиль.

– Нет, здесь эти «шатуны» заночевали! – возразил рыбак.

– А кострище тогда где? – глухо спросил Штиль.

Кто-то выкрикнул:

– Да, наверно, палатки прямо у моря поставили. Вот и смыло следы костра, а, может, и не разводили вовсе. Кто ж их знает?

Савелий слушал молча. Лицо его было серым. Он смотрел не на людей – на берег, на камни, на линию воды, и губы его подрагивали.

– Видел я их огонёк, – сказал он наконец. – Точно говорю.

Рыбак наклонился, провёл ладонью по песку. Песок был ровный, гладкий, без вмятин, без следов костра. Там, где вечером должен был быть круг из камней и чёрная зола, теперь лежал чистый песок.

Люди начали говорить почти сразу.

Слова посыпались неровно, торопливо, будто если дать им форму, станет легче дышать.

– Ушли ночью, – сказал кто-то. – Испугались шторма, свернулись и ушли вдоль берега.

– Да… куда ушли-то? – отозвался другой, но уже неуверенно. – Может, на лодке… У них могла быть лодка.

– Не уходят… так, – буркнул Савелий, внимательно оглядывая берег. – Шторм был, а он не бывает вежливым. Он рвёт. Ломает.

Он махнул рукой вдоль берега, по пустоте, которая резала глаз.

– Обрывки палатки должны быть. Лоскут ткани, верёвка, колышек, хоть чёртов пластиковый стаканчик. Море всегда что-то выплёвывает, даже когда злое. Даже когда жрёт по-настоящему.

Он перевёл дыхание. Ветер тронул его куртку, и Савелий вздрогнул, словно кто-то прошёлся пальцами по позвоночнику.

– А тут… – он снова посмотрел на песок, на ровную кромку воды, на чистоту. – Тут пусто.

Кто-то кивнул.

– «Шатуны» всегда следы оставляют, – пробасил Коля Сухой. – А вода, если и смывает что-то, потом плюёт обратно.

Местные огляделись.

Ни бутылок. Ни обёрток. Ни пакетов, которые вечером разлетались по берегу. Всё исчезло, словно берег вылизали.

Но не аккуратно – жадно.

– Может, случилось чего? – нервно сказал кто-то. Голос вышел хриплый, с солью. Разговор стих, словно кто-то прикрутил звук.

– Туристы… они всегда лезут… куда не надо, – подхватил другой. – Выпили, полезли в воду ночью. Утонуть могли.

– Утянуло, – буркнул третий. – Прибой сильный был.

Голоса крепли, обрастали уверенностью. Версии нанизывались одна на другую, как рыба на кукан.

Несчастный случай. Паника. Течение. Всё то, что позволяло оставить мир прежним, просто чуть более жестоким, чем обычно.

– Смыло их. Штормом, – уверенно заявил Коля Сухой.

– Тогда… где тела? – спросил Савелий. Он резко повернулся. В его взгляде мелькнуло что-то тяжёлое. – Не так всё было.

– Савелий, ну хватит, – устало сказал Коля Сухой. – Опять ты за своё. Морской чёрт их уволок, по-твоему?

Раньше над этим смеялись. Сейчас – нет. Но всё равно хотелось отмахнуться. Наступила пауза.

Тогда вперёд вышла Божена. Она не повышала голос. Не жестикулировала. Просто сказала – и от её слов стало холодно.

– Вы врёте сами себе, – сказала она. – Потому что… если принять другое, жить будет страшно.

– Их не утащило море, – продолжила она.

– Божена… – начал кто-то, почти умоляюще.

– Это не шторм. И не течение. И не глупость, – она обернулась к людям. – Савелий прав. Это… – она запнулась, вздрогнула. – Сольмор – морской дьявол… Он – рядом. Я чувствую…

– Ты что несёшь, – нервно хмыкнул кто-то.

Молодая женщина сделала шаг вперёд. Песок под её ногами едва заметно дрогнул. Чуть поодаль, у самой воды, валялась колонка. Молчаливая. Её решётка была забита песком и слизью.

– Море оставило нам улику, – удовлетворённо хмыкнул Федя Штиль. Он присел, провёл пальцами по песку, поднял колонку.

– Здесь кровь, – сказал он тише, но от этого слова стали страшнее.

Кто-то в ужасе отвернулся. Кто-то перекрестился. Кто-то упрямо смотрел на горизонт, будто ждал, что оттуда выйдет объяснение, простое и понятное. Савелий выпрямился.

– Значит, что, – глухо сказал Федя Штиль. – Чудовище?

Божена посмотрела ему прямо в глаза.

– Значит, – сказала она, – мы больше не хозяева здесь.

Савелий кивнул. Медленно, тяжело, будто подтверждал приговор.

– Я ж говорил, – прошептал он. – Пока маяк светил, берег держался. А теперь… – он махнул рукой в сторону моря.

Волна приближалась к берегу.

Тихая. Аккуратная.

Сначала её не было видно – только тонкий рябой шёлк на поверхности моря, почти незаметное дрожание. Потом волна поднялась, медленно, набирая силу. Шла неровно, будто спотыкалась о собственную тяжесть. Пена на её гребне была тусклой, серо-белой. Не воздушной – плотной, как металлическая стружка.

Запах ударил раньше, чем звук: соль и гниль.

Затем – хлопок.

Глухой.

Тяжёлый.

Неправильный.

Чайки стояли поодаль, на мокрых камнях.

Белые, неподвижные, словно вырезанные из бумаги…

Ни одна не приблизилась к берегу. Это было хуже любого крика.

У самой кромки воды лежала нерпа. Её тело было изуродовано язвами – глубокими, влажными, с краями, словно разъеденными кислотой.

Гнилая плоть не выглядела мёртвой – она словно продолжала жить своей отдельной, неправильной жизнью, расползаясь по песку, впитывая солёную влагу.

Коля Сухой отвернулся, зажав рот ладонью.

Кто-то вскрикнул. Кто-то перекрестился.