Наталия Боголюбова – Сольмор (страница 4)
Парень с колонкой решил, что сможет дать отпор. Эта мысль вспыхнула у него в голове внезапно и нелепо, как спичка на ветру. Маленький нож дрожал в его ладони, влажной от пота и солёного страха. Нож был жалким, почти игрушечным, но острым, и этого оказалось достаточно, чтобы убедить себя: шанс есть.
Он шагнул вперёд и вскинул руку.
Лезвие вошло в Сольмора без сопротивления, будто в гниющую кучу, собранную из того, что море годами переваривало и выплёвывало обратно.
Пластик, стекло, ржавый металл, обрывки сетей, водоросли, песок – всё сплелось в его теле, и нож стал частью этой массы, застряв намертво. Внутри Сольмора что-то дрогнуло, свет мигнул, как перегоревшая лампа, и парень успел почувствовать это.
Триумф.
Короткий, глупый, ослепительный.
Как вспышка молнии над водой.
А потом море сомкнулось над его головой.
Не с яростью – с деловитостью.
Его тело швыряло, кидало, ломало волнами, как бревно. Вода лезла в рот, в нос, в глаза, наполняла грудь тяжёлой, ледяной болью. Он пытался вдохнуть, но каждый вдох превращался в спазм, в рвущий кашель, в тёмные искры перед глазами. Скоро человека не стало.
Ни крика.
Ни крови.
Ни следа.
Только мокрая, чёрная полоска на песке – холодная, липкая, словно мазок дёгтя.
Его подруга не успела уйти далеко.
Она бежала, чувствуя, как земля под ногами становится предательски мягкой.
Первый провал был почти незаметным – будто песок просто принял форму её стопы.
Второй – уже опасным.
Третий стал приговором.
Она провалилась в зыбучие пески…
Билась, визжала, хватала воздух, пыталась вырваться, но каждая судорожная попытка лишь ускоряла падение.
Песок под ней жил. Он шевелился, тёк, сжимался, словно мышцы под кожей. Он подчинялся Сольмору.
Чёрный, липкий, холодный, как разложившаяся нефть, он обхватил её ноги и резко, почти мгновенно, потянул вниз.
Она кричала до тех пор, пока песок не добрался до груди.
Потом – до горла.
Потом крики стали хрипом, а хрип – влажным бульканьем.
Её голос растворился в шелесте прибоя.
На поверхности остались лишь крошечные пузырьки воздуха, лопающиеся один за другим.
И тёмная лужа солёной воды, медленно расползающаяся по песку – тихий, стыдливый отпечаток того, что здесь произошло.
Следом исчезли все остальные.
Сначала их голоса рвались в ночь, ломались, звенели осколками паники. Они звали друг друга, кричали, умоляли, проклинали. Но постепенно вопли стали реже, короче, слабее. Слизь молчания обволокла их, прилипла к коже, к волосам, к лёгким.
Море не преследовало. Оно не позволяло уйти.
Они падали, задыхаясь, теряя силы, и понимали слишком поздно: за спиной нет шагов.
Там – дыхание.
Глубокое. Ровное. Холодное.
И ещё тишина…
Густая. Тяжёлая.
Липкая… как медленно стекающий смоляной дождь.
Берег замер.
Море выровнялось.
И можно было решить, что ничего не случилось.
Но это было бы ложью…
К утру берег выглядел почти обычным.
Костёр – чёрное пятно.
Палатки смяты.
Следы вели к воде и обрывались.
Мусор исчез.
Море было спокойным.
Сытым.
ГЛАВА 5
ШАТУНЫ
Остров Лисий проснулся другим.
Будто за ночь его кто-то сжал в кулаке, а потом отпустил. Дома стояли криво не потому, что они наклонились, а потому что на них смотрели уже иначе. Берег был пустым. Ни рыбаков, ни детей, ни собак. Даже чайки держались дальше обычного, словно знали границу, за которую лучше не залетать.
После шторма море стало гладким. Не просто спокойным – вылизанным. Ни ряби, ни привычного дыхания волн.
Люди выходили из домов медленно.
По одному. С остановками.
С руками, застывшими в карманах или на груди.
Никто не говорил громко. Никто не звал детей.
Казалось, весь остров инстинктивно понимал: если повысить голос, если нарушить этот хрупкий покой, что-то откроет глаза.
Берег изменился. Он больше не был берегом, каким его знали.
Он был слишком чистым.
Савелий шагнул вперёд, опустился на колени, тяжело, по-стариковски, и взял с песка камень. Галька была гладкой, округлой. Белые спирали на её поверхности складывались в узоры, от которых начинало ломить в висках. Камень был тёплым.
Чуть дальше, за валунами, открылась поляна.
Никого.
– Здесь были… туристы, – сказал Савелий глухо. – Я видел, как они за день до шторма палатки ставили.