Наталия Боголюбова – Сольмор (страница 2)

– Савелий, ты опять…

– Ага, опять, – перебил тот. – Потому что правда не меняется. Помнишь прошлую осень? Когда ветер с юга налетел, без предупреждения? Все думали – конец. А я вам скажу: маяк знал. Он за час до того начал светом юлить. Не ровно, как всегда, а так… моргнёт, подумает, моргнёт. Я тогда на воде был. И понял: «Савелий, сворачивайся. Домой пора». И ушёл. А кто не понял – тот потом вёсла по берегу собирал.

– Да, было дело, – коротко, хрипло буркнул Федя Штиль.

– Вот ещё был случай. Лет пять назад, – продолжал Савелий, – Ночь, туман такой, что руку вытяни – и нет её. Я тогда с Матвеем ходил. Матвей, царствие ему рыбацкое, всегда храбрился, а тут сидит, весло дрожит. И вдруг маяк… как мигнёт! Раз. Два. Три. Не ровно, а будто сердится. Я Матвею говорю: «Греби вправо, дурень». А он мне: «Почему?» А я не знаю почему. Просто знаю… Гребли мы. Через минуту – раз! – слева камни, волна их лижет. Если б не маяк – разметало бы нас к чертям.

Савелий потёр ладонью лоб, глянул на маяк почти ласково.

– Я вам больше скажу. Иногда ночью, если ветер с севера, слышно, как он… гудит. Как будто выдох. Длинный такой. Море в этот момент замирает, честное слово. Я тогда всегда шапку снимаю. Потому что это не железо и не камень. Это наш хранитель.

Колька Сухой недоверчиво хмыкнул.

– Понял. Маяк, как пёс сторожевой. Молчит-молчит, а потом гавкнет – светом, дыханием своим – и всё ясно…

Савелий развернулся к нему резко, но без злости.

– Я так скажу, – усмехнулся он, но в глазах мелькнуло что-то серьёзное. – Если однажды этот глаз погаснет… вот тогда и правда станет худо. Потому что некому будет за нами приглядывать.

На пристани стало тише.

Савелий встал, взял весло и бросил через плечо, почти весело:

– А пока светит – живём! Рыбу ловим! Уху варим!

И на миг показалось, что маяк и правда моргнул – коротко, едва заметно.

ГЛАВА 3

Морской дьявол

На следующий день Савелий вышел к воде ещё затемно. Воздух был странным: густым, как перед грозой, но без привычной свежести.

Море дышало тяжело, с перебоями.

Чайки исчезли. Ни крика, ни хлопка крыльев.

Даже ветер, будто затаился, подбирая дыхание.

Савелий перекрестился. Не из благочестия даже, а по старой привычке, когда нутро начинало скручивать без причины.

Он видел штормы. Но это было другое.

Небо было какое-то больное – грязно-зелёное, как старая медь.

Грязно-розовые облака шли низко, тяжёлыми слоями, перекатывались друг через друга, как рыхлые куски гниющего мяса.

Вдруг ударил ветер.

Зло.

Хлёстко.

Свирепо.

Море будто взбесилось.

Волны не накатывали, они вставали на дыбы. Вставали и падали, тяжёлые, с глухим рёвом, словно под водой ворочалось что-то огромное и раздражённое.

Пена была не белой, а серой, с грязными прожилками, и пахла не свежестью, а чем-то затхлым, гниющим.

Савелий пошёл к маяку. Он не знал зачем. Говорил потом, что ноги сами привели. Может, чтобы убедиться, что тот ещё стоит. Может, чтобы быть поближе к свету, когда тьма полезет со всех сторон.

Дождь бил в глаза, превращая мир в расплывшуюся малёвку.

Ветер ударил внезапно. Не порывом, а сразу всей массой.

Он выл, визжал, рвал одежду, лез в рот и глаза.

Савелий схватился за ограду маяка, чувствуя, как пальцы немеют.

И тогда он увидел это.

Сначала показалось, что это просто тень. Сгусток воды, слишком плотный, слишком оформленный. Потом в этой массе обозначился силуэт. Человеческий, но не совсем. Как если бы море попыталось вспомнить, как выглядят люди, и ошиблось в деталях.

– Морской… чёрт… – вырвалось у старика, и ветер подхватил эти слова, размазал, разорвал, но смысл остался.

Савелий отступил к скале, прижался к ней спиной. Страх разрастался внутри, становится тяжёлым, вязким, почти осязаемым.

Существо не двигалось. Оно наблюдало.

Где-то хрустнул валун, и звук врезался в уши, оставив в голове шершавую трещину ужаса. Страх скомандовал рыбаку: «Беги!»

Савелий развернулся и помчался, спотыкаясь о камни, о корни, вылезшие из земли, словно скрюченные пальцы. Сапоги скользили, вода хлюпала внутри, и каждый шаг отдавался в костях тупой болью.

Позади… голос воды – хищный, живой, древний.

Рыбаку казалось, что море не просто ревёт – оно называет его по имени: «Са-а-авели-и-и-ий», и каждый слог тянется за ним.

Липкий, вязкий, солёный.

Савелий поднимался на сопку. Тьма карабкалась по пятам, вспыхивая редкими молниями.

Старик задыхался. Лёгкие жгло. Сердце стучало в висках.

Внизу бушевало море. Брюхо воды хлюпало и вздымалось, разрывалось клочьями пены, скрежетало камнями и галькой.

Эти звуки сливались в одно долгожданное, бескомпромиссное «пришёл час». Маяк захрипел…

Воздух вокруг башни задрожал, сгущаясь в вязкую, солёную кашу. Волна, как исполинский кулак, ударила не по стенам, а прямо ему в грудь, в сердце. Старые доски и бетон задрожали.

Свет дёрнулся, но не погас.

Маяк стоял, облитый холодной пеной, чувствуя, как мир вокруг сжимается, как дыхание океана входит в его лёгкие.

Потом что-то треснуло. Свет мигнул. И ещё раз.

Звук был не громким.

Не треск, не взрыв.

Скорее глубокий, влажный гул, будто море сомкнуло челюсти.

Савелий оглянулся лишь на миг…

Там, где должен был быть камень и свет, была только вода.

Чёрная.

Взбешённая.

Клокочущая.

– Господи… – Савелий перекрестился.

Когда вода схлынула, маяк был уже другим: перекошенным, надломленным, обречённым.

Последний удар был тихим. Почти ласковым.