Натали Вайткэт – Учитель (страница 2)

Мы не отпирали эту дверь два года. С тех самых пор, как тишина в ней стала окончательной и бесповоротной. Я всё ещё помнила, как она выглядит изнутри, до мельчайших подробностей: трещина на потолке в форме дракона, царапина на подоконнике от его перочинного ножа, жёлтые пятна от лекарств на половике возле кровати. И сама кровать. Узкая, железная, с продавленной сеткой.

Миша долго болел. Очень долго. И он кричал. Ночью. Тихими, сдавленными, животными криками, которые проходили сквозь стену и впивались в мозг. Мы все лежали и слушали. И в самые тёмные, стыдные минуты, зажимая подушкой уши, я думала одно: «Поскорее бы. Поскорее бы это закончилось». И оно закончилось. Но принесло с собой не облегчение, а новую, тягучую беду: молчание отца, которое он теперь топил в водке, частые слёзы и вдохи матери.

И вот теперь эта дверь откроется. Для чужого. Для какого – то тощего учителя с магнитофоном.

Я злобно улыбнулась, глотая подступившие слёзы. Они были горькие, едкие, от злости и беспомощности. «Хорошо, думала я, скалясь в сумерки неба. Пусть приходит. Пусть спит.»

Тайно, глубоко в душе, где прячутся самые чёрные мысли, шевельнулась надежда: а что, если и он там тоже умрёт? Чтобы снова наступила тишина. Чтобы дверь можно было наглухо заколотить досками, заложить кирпичом, забыть как страшный сон. Чтобы никогда больше не слышать приглушённых шагов, доносящихся из комнаты смерти. Шагов живого человека там, где должны быть только тени и память.

Мои мысли были тяжёлыми и колючими, как ёжик. Я не могла поверить в то, что нам сказала мама. Чтобы стряхнуть с себя всю злость, я выкатила во двор свой велосипед. Старый, «Кама», с облезлой рамой и гулким звонком. Он был моей свободой. Я помчалась по пыльным улочкам нашего посёлка, мимо одинаковых серых заборов, и ветер свистел в ушах, сметая на время и мысли о комнате брата, и усталый взгляд матери.

Я неслась к дому Светки, к нашему дереву за её огородом. Света была моей полной противоположностью – смешливая, громкая болтушка, у которой изо рта слова вылетали, как горох из мешка. Она могла двадцать минут взахлёб рассказывать про какую – нибудь ерунду – про пятно на футболке брата или про то, как котёнок в их доме научился открывать дверь лапой. В её присутствии моё внутреннее напряжение понемногу таяло. Мне отчаянно необходимо ей все рассказать.

Я злобно улыбнулась, глотая слёзы, моя коса скользнула вперёд, и я отбросила её за спину резким, привычным движением. Веснушки на моём лице, наверное, слились в одно красное пятно от нахлынувших чувств. Я была не просто девочкой – подростком. Я была старшей дочерью в семье, где горе стало хлебом насущным, а надежда – роскошью. И появление чужого человека в святая святых нашей боли казалось последним, невыносимым предательством.

Именно Светке, запыхавшись и опираясь на руль велосипеда, я выпалила в тот вечер.

– Представляешь, он будет жить у нас! В Мишиной комнате!

Светка перестала жевать яблоко, её глаза округлились. Она знала про Мишу. Знала про всю нашу семью. Она быстро спрыгнула со старого дуба.

– Кто? Артём Сергеевич?

Я кивнула, не в силах ответить, горло от быстрой езды совсем пересохло.

– Офигеть, – выдохнула она. – И какой он? Страшный?

Я пожала плечами. Рассказала про торчащие волосы, ямочки и старый магнитофон. Про его первый урок в нашем классе.

– Странный, – заключила Светка, снова принявшись за недоеденное яблоко. А второе, с аппетитным красным боком, она достала из кармана платья и бросила мне. – Ну, смотри у меня. Если что – мы его всей улицей выгоним. Мой дядя Витя здоровый, он поможет.

Её простодушная готовность вступиться за меня, не то чтобы утешила, она согрела. Мир для меня тогда не ограничивался стенами нашего дома. В нём были велосипеды, смешливые подруги и дяди Вити.

Когда новый жилец пришёл в воскресенье вечером – с той самой спортивной сумкой, худой, нелепый – я не вышла его встречать. Я сидела за своей дверью и слушала, как скрипят половицы под его ногами у той комнаты. Как мама говорит что – то приглушенно, виновато. Как щёлкает замок.

И тогда до меня донёсся звук. Не шаги. Тихий, чистый звук гитары. Один – единственный, пробный аккорд, сорвавшийся со струн, будто птица, случайно залетевшая в тёмную комнату и тут же замолкшая.

Я прижалась лбом к прохладной двери. Ненависть во мне бушевала, но этот одинокий звук застрял где – то внутри, как заноза. Он будет жить в комнате моего умершего брата. И он принёс с собой гитару. Что, интересно, он будет играть в комнате, где так много кричали от боли? Догадывается ли он?

А потом, уже позже, я услышала, как новый жилец вышел. Не в туалет и не на кухню. На улицу. Через запасную дверь. Я прильнула к окну. Он стоял посреди нашего запущенного огорода, спиной к дому, и просто смотрел на закат. Стоял очень прямо. И очень одиноко. Словно не входил в наш дом, а стоял на его пороге, у самой границы нашего горя, не решаясь переступить.

И впервые за долгое время злость во мне дрогнула. Не исчезла. Нет. Она сжалась в тугой, болезненный комок. Потому что в его одинокой спине, освещённой багровым светом, было что – то… знакомое. Что – то от того же отчаяния, что съедало нас изнутри. Только молчаливое. Был просто тихий, немой вопрос, обращённый к угасающему небу.

Глава 3

Стратег

Первые дни его появления были похожи на тихое землетрясение. Потом наступило затишье. Мы, избалованные его гитарой и историями, стали ждать цирка каждый урок. А он… взял и обманул наши ожидания.

Как – то раз после особенно шумной перемены он вошёл в класс – худой, в простой рубашке с закатанными рукавами. Первое, что я отметила – синие, очень светлые глаза, необычные на фоне бледной кожи и тёмных, почти чёрных волос. Волосы же эти были совершенно непослушные, вихры торчали в разные стороны, будто он только что проснулся или вышел из – под сильного ветра. И ещё одна деталь, странная для учителя: левое ухо у него было проколото, но серёжки не было – только маленькая, едва заметная дырочка, словно память о прошлой жизни. Учитель говорил тихо, но голос у него был низкий, бархатный, с приятным грудным тембром, который заставлял прислушиваться.

А когда он взял мел, я заметила его руки – удивительно красивые, с длинными, тонкими пальцами пианиста или хирурга. Не руки рабочего. Руки, которые, казалось, созданы для гитары, для книг, для чего – то большего, чем учебники нашего класса. Таких рук, я никогда не видела.

На доске появилась надпись:

«Урок самостоятельного чтения. Капитанская дочь. А.С. Пушкин».

Затем он раздал нам по одной книге на парту и сел на свой стул за учительским столом раскрыв книгу. Не просто книгу – какой-то затасканный, в потёртом синем переплёте томик. На обложке я успела разглядеть: «Мартин Иден». И всё.

Учитель погрузился в чтение. Казалось, он забыл про нас. Тихо перелистывал страницы, изредка поправляя очки (которые надевал только для чтения). В классе сначала воцарилось изумлённое молчание, потом – сдержанный гул. Кто – то начал перешёптываться, кто – то – кидать бумажки. Анна Викторовна, заглянув в этот момент в класс, удовлетворенно хмыкнула и поплыла дальше, уверенная, что её прогнозы сбываются: новичок разочаровался и сдался.

Но я сидела на первой парте. И мне было видно его лицо. Видно под приспущенными веками. Он читал. Да. Но это было не мирное, уютное чтение. Его взгляд был похож на луч радара. Он сидел тихо, как охотник в засаде. И вдруг – выстрел. Быстрый, острый, сфокусированный взгляд, брошенный из – под опущенных ресниц. Не на весь класс, а на конкретного человека. На Витьку, который пытался спрятать в учебнике журнал. На Семёна, который с высокомерной скукой смотрел в окно. На Машку, что – то яростно доказывавшую соседке.

Взгляд задерживался на долю секунды – и возвращался к страницам. А пальцы его спокойно перелистывали лист. Он всё видел. Слышал. Считывал. Каждую усмешку, каждый вздох скуки, каждый тайный знак.

Я оторвала взгляд от его лица и оглядела класс – уже его глазами. Увидела не просто одноклассников, а поле: здесь – агрессия от скуки, там – любопытство под маской равнодушия, в углу – робкая надежда на чудо. Он не просто сидел и читал. Он изучал нас. Без спроса, без тестов, просто наблюдая.

«Этот неудачник не так прост, как может показаться», – пронеслось у меня в голове ледяной, ясной мыслью.

Он не сдался. Он сменил тактику. Если раньше он атаковал песнями и харизмой, то теперь он вёл разведку. Позволял нам расслабиться, скинуть маски, показать своё настоящее, не приукрашенное ожиданием «шоу», лицо.

За десять минут до звонка он закрыл книгу, снял очки и обвёл класс тем самым, уже знакомым, мягким взглядом. Но теперь я знала, что за этой мягкостью – сталь внимания.

–Так, – сказал он тихо. – Я вижу, вам скучно. Витька, тебе журнал интереснее «Капитанской дочки»? Давай – ка, в следующий раз принеси самый захватывающий, и мы всем классом разберём, чем он так хорош. Семён, ты в окно смотришь- там, говорят, пара журавлей пролетает. Может, сочиним про них балладу? А вы, дамы,– он кивнул Машке и её соседке, – кажется, вели важный спор. Хотите представить его классу в виде диалога героинь Пушкина?»

В классе повисла тишина, на этот раз – неожиданная. Он знал. Он ВСЁ знал. Каждую мелочь. Он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок. Но это была уже не улыбка доброго чудака. Это была улыбка шахматиста, сделавшего первый, тонкий ход. И в этой улыбке читалось: «Игра началась. И я играю на вашей стороне. Даже если вы этого ещё не поняли».