Натали Вайткэт – Учитель (страница 1)

Натали Вайткэт

Учитель

Глава 1

Знакомство

Новый учитель вошёл в наш класс, такой худой и бледный, что казалось, его занесло ветром с местного кладбища. Волосы торчали, будто он только что проснулся, а на щеках, от едва мелькнувшей улыбки, проступили ямочки. За спиной – потрепанная спортивная сумка, а в руке – старый кассетный магнитофон, какой я видела только на маминых детских фотографиях. Его звали Артём Сергеевич. Он появился в нашей школе, в тот самый день, когда вокруг пахло крашеными полами и отчаянием.

До этого события все наши учебные дни шли размеренно и спокойно. Мы заходили в старое здание и спустя несколько часов бежали домой. Иногда действительно учились, но чаще занимались своими делами.

Наша школа была местом, где время застыло. Старое двухэтажное здание из рыжего кирпича, с дырявым забором и заросшим травой палисадником. Внутри пахло старостью, капустой и пылью. Директор, дед Фёдор Игнатьевич, смирился и тихо доживал свой век в кабинете, заваленном бумагами. А правила балом Анна Викторовна, учительница музыки. Железная тётка, с начёсом и в вечном строгом костюме тройке. Она шепталась с родителями, вертела, как хотела расписанием уроков, и её слово здесь было законом.

Но кое-что изменилось. Всю эту и прошлую неделю школа гудела одной новостью. Учитель невольно занял все наши мысли. Мы повышали посещаемость, когда с надеждой бежали в класс, чтоб узнать новые подробности. Ученикам хотелось знать всё и сразу. Откуда он? Как выглядит? Как говорит и как ходит? Да, наша школьная жизнь настолько скучна, что появление нового учителя подобно сенсации. Местные лица порядком надоели и не вызывали интереса. В последний раз, к нам приезжал новый учитель по – биологии и это случилось, по – моему, лет пять назад. Но и он не выдержал, уехал, спустя четыре месяца.

Первый урок учителя литературы стал для всех полной неожиданностью. Мы ведь уже давно привыкли. Входишь в кабинет и сразу включаешь режим «фонового шума». Учителя приходили и уходили, а ритуал оставался неизменным: открыл учебник на нужной странице (для видимости), уткнулся под партой в журнал, и понеслось. Перешёптывания, кидание записок, тихий смех. Главное – не высовываться и создавать видимость хоть какой-то занятости. Мы мастерски валяли дурака. Это была наша маленькая, скучная война против школьной системы, которая давно махнула на нас рукой.

И вот он. Новый. Молодой, весь взъерошенный, с ямочками на щеках, которые мелькали при неловкой улыбке.

– Меня зовут Артём Сергеевич, – сказал он тихо, и его голос едва перекрыл привычный гул.

Мы как один оценивающе покосились. Худющий. Сумка спортивная, старая. И этот смешной магнитофон в руках. «Ну, ещё один чудак», – мысленно вздохнула я. Сеанс начался.

Как обычно, Витька немедленно уткнулся в свой тайник с приставкой. Семён откинулся на стуле, демонстративно глядя в потолок. Две девчонки у окна начали яростно обсуждать что – то своё. Я достала блокнот и принялась вырисовывать простым карандашом узоры. Фоновый гул в классе нарастал. Мы занимались своими делами. Мы валяли дурака. Это было наше право и наша крепость.

Он не стал кричать. Не стал стучать указкой по столу. Просто постоял минуту, глядя на нас таким странным, будто слегка отстранённым взглядом. Потом молча подошёл к розетке, подключил свой древний магнитофон и нажал кнопку. Из динамиков, хрипя и потрескивая, полилась музыка. Не та, что мы слушали. Совсем другая. Тихое, меланхоличное бренчание гитары, а потом – мужской голос, хриплый и проникновенный, запел о чём – то нам непонятном. О дорогах, о ветре, о «заброшенных небесах».

Гул в классе не стих, но изменился. Снизился до недоумённого шёпота. «Что это?», «Странно…», «Выключил бы, мы не на уроке музыки!». Но никто не выкрикнул это вслух. Мелодия была тихой, но она занимала пространство, как запах. Её нельзя было просто игнорировать.

Чудак сел на стул, откинулся, закрыл глаза и стал слушать вместе с нами. Будто забыл, что он – учитель, а мы – класс. Будто мы все случайно оказались в одной комнате, где играет старая пластинка.

Песня кончилась. Наступила тишина, уже не прежняя, самодовольная, а настороженная, почти неловкая.

Учитель открыл глаза.

– Это Владимир Высоцкий, – сказал он просто. – Он тоже иногда валял дурака. Но только для того, чтобы спрятать то, о чём на самом деле хотел кричать.

Он обвёл класс взглядом. В его взоре, по прежнему не было ни упрёка, ни злости. Был только интерес. Как будто мы были не сборище неуправляемых подростков, а сложный, любопытный текст, который ему предстояло прочесть.

– Можете продолжать, – сказал он, и снова мелькнули ямочки. – Валяйте. Но, может, хотя бы под более интересный мотив?

Учитель включил другую кассету. Зазвучало что – то ритмичное, с аккордеоном.

Никто не вернулся к своим делам с прежним рвением. Витька замер с приставкой в руках, прислушиваясь. Семён уже не изучал трещины на потолке. Я перестала рисовать. Мы смотрели на него. На этого странного человека, который не вступил в нашу войну, а просто… перешагнул через линию фронта с белым флагом музыки.

Мы – ученики 8а как обычно занимались своими делами. Но «как обычно» уже кончилось. Оно кончилось в ту самую секунду, когда он включил свою кассету и сел слушать её вместе с нами, отдав нам власть над шумом и тишиной. Мы этого ещё не знали, но наша крепость пала без единого выстрела. Её просто оставили без надобности.

Мы со Светкой, моей подругой, шли из столовой и туго переваривали съеденный обед. Что это было? Капуста с рисом и мясом? Не думаю. Скорее, с мясом крысы, настолько мерзко у нас готовила наша повориха тетя Валя.

– Я слышала, что он из Большого Города ,– голосом знатока отчеканила Светка. Она была старше меня на год и училась в 9б.

– Ничего подобного, этот чудак, из соседнего посёлка,– возражаю я по привычке. Ведь, я как всегда знаю больше остальных, я мельком видела, как он заходил в кабинет директора. – В такой одежде и с дурацкой стрижкой, его бы на экскурсию не пустили в Большой Город.

– Нет Лер, мне об этом сказала мама, зачем ей врать? Она же в родительском комитете.

– Затем, что она всех считает лучше, чем они есть на самом деле и захотела, чтоб мы полюбили нашего нового учителя.

– Она думает, что мы его полюбим потому, что он городской?

Я кивнула. Света залилась своим фирменным смехом, в нем проскакивало негромкое похрюкивание. Обожаю эту дурочку.

Глава 2

Комната смерти

За столом сидели все, кто составлял мой мир, и каждый был отмечен печатью потери.

Отец, Иван Петрович. Ему только – только стукнуло пятьдесят, но выглядел он на все шестьдесят. Седая щетина, глубокие морщины у глаз, которые смотрели сквозь тебя, в какую – то свою, безрадостную точку. Руки, привыкшие к тяжёлому станку, теперь без дела лежали на коленях. После Мишиной смерти и увольнения с завода, он как будто окаменел в этом унынии, из которого его могла выдернуть только водка да редкий, хриплый кашель.

Мама, Анна Семёновна. Вечно уставшая, даже когда сидела. На ней было старое, выцветшее в частых стирках ситцевое платье. Её взгляд редко останавливался на чём – то надолго. Он вечно метался: от пустой кастрюли на плите – к нам, детям, – к занавеске, которую нужно постирать, – и снова к кастрюле, к пачкам писем и газет , которые нужно с утра разнести по адресам. Ещё взгляд вечного поиска: из чего бы, Боже, сварить обед и ужин на всех? В этом взгляде жила тревога, заглушающая всё остальное, даже горе.

Сестра, Маринка. Пять лет, ходит в садик. Вечный двигатель с кривым хвостиком светлых волос, который она сама себе заплетала и который частенько торчал вбок. Она была единственным светлым и шумным пятном в нашем доме, с её бесконечными «почему» и смешными рисунками на полупустом холодильнике. Она ещё не до конца понимала, что произошло, но чувствовала тишину и вела себя чуть спокойнее, чем могла бы.

Я, Лера. Восьмой класс. Светлые, прямые как лён волосы, которые я по утрам заплетала в одну тугую косу и перекидывала через плечо. Мама говорила, это мне идёт. На носу и щеках- россыпь мелких, золотистых веснушек, летом они темнели. Глаза – мамины, голубые, но, как мне казалось, смотрели они иначе. Не с усталой тревогой, а с настороженным, слишком взрослым для моих лет вниманием. Я научилась быстро считать, быстро понимать настроение в доме, быстро прятать свои чувства. Училась быть умной не для школы, а для жизни.

И брат Миша. Его не было за столом уже два года. Но он напоминал о себе в каждой щели этого дома, в каждом вздохе отца, в каждом уставшем взгляде матери.

Мама сказала нам об этом за ужином, не поднимая глаз от тарелки с пустой картошкой. Словно объявляла, что купила соль.

– С понедельника у нас будет жить учитель. Новый из школы. Будет платить за комнату.

Столкнулись ложки. Младшая сестрёнка перестала ковыряться в еде. Отец, сидевший понурый у окна, даже не пошевелился, только взгляд его, мутный и ушедший в себя, на секунду стал чуть острее. А у меня внутри всё оборвалось и упало в ледяную пустоту.

– В… в какую комнату? – выдавила я, уже зная ответ. Зная его за секунду до того, как мама его произнесла.

– В комнату Миши. Я её проветрила.

В тарелке у меня поплыли круги. Я встала, стараясь ни на кого не смотреть, и вышла во двор. Воздух был тёплый, осенний, а у меня во рту – вкус железа и пыли. Паника. Бесформенная, дикая, которая сжимала горло и заставляла сердце биться в висках. Он будет жить. Там. На его кровати. Дышать его воздухом. Смотреть в его окно.