Натали Вайткэт – Лимонный вор (страница 3)

Не стало.

К утру рука распухла, волдырь лопнул, и даже лёгкое прикосновение простыни вызывало такую боль, что Су А кусала губу до крови, чтобы не закричать. В зеркале отражалась бледная, осунувшаяся девушка с тёмными кругами под глазами и перемотанной рукой, которая выглядела так, будто её только что вытащили из-под обстрела во Вьетнаме.

Звонить в больницу и спрашивать цены было унизительно, но необходимо. Пятьдесят тысяч вон за первичный приём, ещё тридцать — за перевязку, плюс мазь. Восемьдесят тысяч, которые можно было бы отправить маме, но здоровье дороже, даже если кошелёк говорит обратное.

В аптеку она зашла по пути в офис. Девушка-фармацевт, увидев руку, охнула и сказала, что нужно к врачу, а не просто мазь. Су А ответила, что врач будет позже, а сейчас дайте что-нибудь для заживления и обезболивающее. Купила гель и таблетки. Всё вместе потянуло на шестьдесят две тысячи — немного меньше, чем визит к врачу, но тоже неприятно.

В офисе воскресенье встретило её пустыми коридорами и редкими сотрудниками, которые тоже без желания пришли в выходной. Господин Пак сидел в своём кабинете, пил кофе и смотрел на неё с таким видом, будто её присутствие было одновременно и должным, и раздражающим. Отчёт по расходам оказался объёмнее, чем она думала — шесть месяцев, десять отделов, сотни накладных, каждая из которых требовала сверки.

Она просидела до четырёх, периодически морщась от боли в руке — обезболивающее помогало, но ненадолго. В четыре её телефон зажужжал, и на экране высветилось «Мама».

Су А вышла в коридор, прижала трубку здоровой рукой.

— Дочка, — голос мамы был тихим, каким-то истончённым, будто она боялась, что её кто-то услышит. — Как ты?

— Нормально, мама. Работаю. — Она не стала говорить про ожог. Не хотела, чтобы мама волновалась. Или, если честно, не хотела слышать тот бессильный, виноватый вздох, которым мама всегда реагировала на её проблемы. — А ты как?

— Да так... Тётя Хёксу сказала, что у них на работе нужна уборщица на полставки. Я подумала, может, устроиться? Стирка и уборка — там недалеко от гостиницы.

— Мама, — Су А закрыла глаза, прислонилась лбом к холодной стене. — У тебя уже две работы. Ты встаёшь в пять, ложишься в двенадцать. Куда тебе третья?

— Но деньги нужны, дочка. Отец... — мама запнулась, и пауза была красноречивее любых слов.

— Опять проиграл?

— Не проиграл, — голос мамы стал ещё тише. — Он занял у Чхве. Ты помнишь мистера Чхве? Он сказал, если до конца месяца не отдаст, то... ну, ты понимаешь.

Су А понимала. Чхве содержал тот самый подпольный зал с автоматами, в котором отец проводил дни и ночи напролёт. И он не шутил, когда говорил о последствиях. Год назад одному должнику сломали руку. Два года назад кто-то пропал на неделю, а потом объявился в больнице с сотрясением.

— Сколько?

— Триста. Как в прошлый раз.

Триста тысяч вон. Те самые, которые Су А только что потратила на мазь и могла бы отправить, если бы не ожог.

— Я пришлю, — сказала она, хотя на счету оставалось двести сорок. Придётся занять у Юны или пропустить платёж за интернет. — Мама, послушай. Уйди от него.

— Куда я уйду, дочка? Мне пятьдесят три года. У меня ничего нет. Мне некуда уходить.

Это была правда, которую Су А знала с детства. У мамы не было ни сбережений, ни жилья, ни образования, ни даже подруг, к которым можно было бы уйти на время. Она была привязана к этому браку, как к камню на шее, она не знала, как жить иначе.

— Я позвоню завтра, — мама поспешила закончить разговор, чувствуя, что дочка расстроена. — Ты береги себя. Не работай так много.

— Пока, мама.

Су А сбросила вызов и минуту стояла, глядя в белую стену, на которой кто-то написал карандашом «Чон Су А — дура». Она даже не знала, когда это появилось и кто это сделал. Возможно, она сама, в один из тех дней, когда ненавидела свою жизнь.

Вернулась к отчёту, допечатала, перепроверила и отправила господину Паку в шесть вечера. Тот коротко кивнул и ушёл, не сказав даже «спасибо за работу».

В шесть тридцать, на ватных ногах, она вышла из офиса и побрела в сторону дома. Нужно было купить продукты — в холодильнике оставался только рис и полбанки подаренного кимчи. Она завернула в магазин при въезде в их жилой комплекс — сетевой, но с приемлемыми ценами, если брать самое дешёвое.

Там она и увидела его.

Ли Минхо стоял у стеллажа с чаем, держа в руках две коробки — одну с зелёным, другую, кажется, с чабрецом. Рядом с ним, в тележке, уже лежали фрукты — дорогие, явно не из акционной зоны: персики, виноград, какая-то зелень в вакуумной упаковке.

Он был одет в чёрное — в который уже раз. Длинные волосы сегодня распущены и слегка влажные, будто он только что вышел из душа. Светлая кожа на фоне тёмной одежды казалась почти прозрачной.

Су А хотела пройти мимо, сделать вид, что не заметила, но её рука — та самая, обожжённая, в повязке — задела пакет с рисом на полке и тот шлёпнулся на пол с глухим звуком, привлекая внимание всех, кто был в радиусе десяти метров.

Минхо повернулся. Увидел её. Опустил взгляд на рассыпанный рис, потом на замотанную руку, потом снова на лицо.

— Вы... — он не закончил, но в его голосе было удивление, от чего Су А почувствовала себя неловко.

— Всё в порядке, — сказала она, наклоняясь за пакетом. Рис рассыпался несильно — всего горсть, но поднимать было неудобно, потому что левая рука болела при любом сгибе.

Минхо опустился на корточки быстрее, чем она успела возразить. Собрал рисинки одну за другой — аккуратно, будто это были драгоценные камни, и ссыпал в пакет. Пальцы у него были длинные, с идеальными ногтями — без единой заусеницы.

— Обожглись, — сказал он, когда поднялся.

— Чайник, — коротко ответила Су А, забирая пакет. — Спасибо за помощь.

— Вам нужно к врачу. Такие ожоги без лечения рубцуются.

— Я была в аптеке, — она чуть повысила голос, сама не зная, зачем защищается. — Спасибо за беспокойство, но я справлюсь.

Он ничего не ответил. Взял свою тележку и отошёл к кассе. Су А купила рис, яйца, тофу и немного овощей — всё самое дешёвое, что было в наличии. На кассе она оказалась в тот момент, когда Минхо уже расплачивался и упаковывал свои покупки в холщовую сумку — тоже чёрную, конечно.

Они вышли из магазина почти одновременно, но он сразу свернул в сторону дома, сделав шаг шире, как будто не хотел её догонять или ждать. Су А плелась следом, чувствуя, как ноет рука и как пульсирует висок от усталости и лекарства, которое начало выветриваться.

Дома она быстро поужинала — рис с тофу, без всяких изысков, — выпила обезболивающее и легла на кровать, намереваясь уснуть раньше одиннадцати. Но сон не шёл. Мысли о маме, о трёхстах тысячах, о том, что завтра нужно снова ехать к врачу — рука действительно выглядела плохо, — вертелись в голове, как белки в колесе.

В какой-то момент она встала, с трудом надела джинсы, кофту с длинным рукавом и вышла в подъезд.

Чердачное окно.

Пожарная лестница.

Крыша.

Она не задавала себе вопрос «зачем». Если бы задала, ответ прозвучал бы примерно так: «Проветрить голову. Проверить растения. Посидеть в тишине». И это было бы правдой, но не всей.

Крыша была пуста.

Её сад стоял на своём месте, мята пахла сильнее обычного после вечерней прохлады, лимонное дерево держало на ветках три плода. Су А поправила горшки, проверила, не нужно ли полить — земля была влажной, кто-то поливал сегодня утром. Загадочный сосед? Вряд ли.

Она села на парапет, свесила ноги вниз и долго смотрела на огни Сеула, такие далёкие и равнодушные. Где-то внизу, в этой бесконечной мозаике окон, горел свет в квартире на девятом этаже — как раз над её. Минхо дома. Сидит, пьёт чай. Смотрит на ту же луну, что и она, только с другой стороны здания.

Она прождала на крыше около часа. Не специально — просто не могла заставить себя уйти. Ветер остужал разгорячённое лицо, боль в руке утихала на прохладе, и даже мысли перестали быть такими острыми.

Но он не пришёл.

Су А вернулась в квартиру, легла в кровать и сказала себе, что ей вовсе не хотелось его видеть. Что она пришла на крышу из-за растений. Что её интерес к соседу — чисто бытовой, потому что он ворует лимоны и странно разговаривает, и всё.

Она почти поверила себе.

В понедельник после работы, когда коллеги разошлись по домам, а Су А должна была мчаться в пиццерию, она вместо этого набрала номер мистера Кима и сказала, что сегодня не приедет — рука болит слишком сильно, и она боится, что не справится с развозкой. Мистер Ким вздохнул, но отпустил, велев беречь себя.

В поезде до Инчхона она дремала под мерный стук колёс и думала о том, сколько ещё это будет продолжаться. Год. Два. Десять. Пока отец не умрёт за карточным столом или пока кто-нибудь из кредиторов не сделает это за него. Мама не уйдёт — в этом Су А убедилась ещё в старшей школе, когда предложила матери собрать вещи и переехать к ней в съёмную квартиру. Тогда мама посмотрела на неё такими глазами, будто дочка предложила ей прыгнуть с крыши.

— Куда я пойду? — спросила она. — Он без меня пропадёт.

А Су А подумала тогда: «А если я пропаду? Ты об этом подумала?» Но не сказала вслух, потому что детям не положено требовать от родителей любви в ответ.

Отец, конечно, отсутствовал, когда она приехала. Квартира в старой многоэтажке пахла сыростью и нестираным постельным бельём — мама после стирки на работе возвращалась такой уставшей, что на домашние дела у неё не оставалось сил. Су А нашла её на кухне — маленькой, заставленной кастрюлями, с закопчённой плитой и вечно капающим краном.