Натали Вайткэт – Лимонный вор (страница 4)

— Дочка, — мама улыбнулась, но улыбка вышла слабой, почти жалкой. — Ты не на работе? Рука что?

— Слегка обожглась мам, пустяк. На развозе взяла выходной. — Су А обняла её — осторожно, чтобы не задеть больную руку. — Держи.

Она достала из рюкзака триста тысяч вон — четыре аккуратные пачки по пятьдесят и одна по сто, перетянутые резинкой — и положила на стол. Мама посмотрела на деньги, потом на неё, и Су А увидела в её глазах ту самую вину, которую ненавидела больше всего на свете.

— Прости нас, дочка.

— Не надо, мама. — Она отвернулась, чтобы не показывать слёзы, которые уже наворачивались. — Просто... скажи ему, что в последний раз.

Обе врали. И мама, и она. Потому что в следующий раз будет то же самое, и ещё, и ещё, пока у Су А не останется ни сил, ни денег, ни желания жить.

Она помыла посуду одной рукой, (неуклюже, морщась), вытерла пыль, проверила холодильник — там было пусто, если не считать заветренного риса и пары яиц. Су А сходила в магазин за углом, купила маме молока, хлеба, кимчи и немного мяса — то, что та не купила бы себе сама, экономя каждую вону.

Всё это время мама сидела на кухне, пила воду и молча смотрела, как дочка хлопочет. Иногда она пыталась сказать что-то, спросить про работу, про то, ест ли Су А нормально, но слова застревали, и повисала тишина — такая же тяжёлая, как запах сырости в этой квартире.

Когда Су А собралась уходить, мама вдруг заплакала. Тихо, прижимая ладони к лицу, и всхлипы были такими надрывными, что Су А замерла у порога.

— Не плачь, мама, — сказала она, хотя её собственный голос дрожал. — Всё будет хорошо. Я справлюсь.

— Ты уже столько лет справляешься, — выдохнула мама сквозь слёзы. — Когда это закончится?

Су А не знала ответа. Она просто вышла в подъезд, спустилась на лифте — здесь он работал в отличие от её дома — и уже на улице, у автобусной остановки, дала волю слезам.

Плакала она недолго — минуты три, может, четыре, пока автобус не подъехал. Уткнулась лицом в воротник старой куртки, плечи вздрагивали, и прохожие отводили взгляд — не потому, что им было стыдно, а потому, что в Сеуле никто не лезет в чужие слёзы.

В автобусе она вытерла лицо, высморкалась в салфетку и решила, что больше никогда не будет плакать. Это было её обычное решение после каждого визита к маме, и оно держалось ровно до следующего раза.

Домой она вернулась в десятом часу вечера. Рука болела, голова раскалывалась, и внутри была такая пустота, что хотелось лечь на пол и не вставать.

Но она заварила чай, вышла на крошечный балкон, который выходил на ту же серую стену. Села на старый табурет, поджала ноги и просто сидела, глядя, как сумерки окончательно сменяются ночью.

Сверху, из квартиры на девятом этаже, доносилась музыка — тихая, старинная, не похожая на то, что слушают в его возрасте. Фортепиано. Медленное, печальное.

Она представила, как странный сосед сидит у окна — в чёрном, конечно, с чашкой чая, смотрит куда-то вдаль, туда, где небо встречается с крышами. Интересно, о чём он думает? О чём можно думать, если у тебя есть дорогая заварка, фрукты и ни одного видимого повода для грусти? Но по мнению Су А, у каждого человека есть повод чтоб грустить.

Су А поставила пустую кружку на подоконник и пошла спать, потому что завтра — вторник, а во вторник у неё смена в офисе, потом в пиццерии, потом обезболивающее, потом сон.

И так до бесконечности.

Но перед сном, уже лёжа в темноте, она вдруг поняла, что сегодня, впервые за долгое время, ей вновь захотелось выйти на крышу не из-за растений.

Из-за него.

Она тут же сказала себе, что это глупо, что она его почти не знает, что от него одни проблемы — лимоны ворует, спать мешает своей музыкой, и вообще, он странный. Но голос внутри, тихий и настойчивый, прошептал: «Ты же сама несколько дней назад специально поднялась наверх, надеясь его там увидеть. Не ври себе, Су А».

Она накрылась одеялом с головой, зажмурилась и приказала себе уснуть.

Сверху, с девятого этажа, фортепиано затихло.

И наступила тишина, в которой её собственное сердце билось почему-то слишком громко.

Глава 3. Подарок, которого не заслуживала

Пакет стоял прямо у двери — белый, без опознавательных знаков, перевязанный простой бечёвкой. Су А сначала подумала, что соседка слева снова ошиблась дверью и оставила свои продукты, но, наклонившись, увидела аккуратный прямоугольник бумаги, приклеенный скотчем:

«Выздоравливайте. Л.М.»

Л.М. Ли Минхо.

Она оглянулась по сторонам — коридор был пуст, только снизу, с пятого этажа, доносился запах жареного лука и запущенный кашель. Подняла пакет, вошла в квартиру, закрыла дверь на щеколду и только тогда позволила себе заглянуть внутрь.

Лимон — маленький, зелёный, пахнущий так сильно, что, казалось, он наполнил ароматом всю кухню. И баночка. Керамическая, тёмно-зелёная, без единой этикетки, с плотно закрытой крышкой. Су А открутила её, понюхала — ментол, что-то травяное, может быть, эвкалипт, и ещё какой-то запах, который она не могла описать. Не химический, не резкий, а приятный.

Мазь была густой, маслянистой, цвета топлёного молока. Су А нанесла немного на тыльную сторону здоровой руки — кожа сразу стала прохладной, и ментол разлился приятным покалыванием. Ничего особенного, обычная успокаивающая субстанция. Но баночка выглядела дорогой, ручной работы — такие продают в лавках для тех, у кого есть деньги на красивые мелочи. Она поставила её на полку рядом с чайной заваркой и долго смотрела на неё, чувствуя странную смесь благодарности и неловкости.

С каких пор лимонные воры разбрасываются мазью ручной работы?

Она сняла старую повязку — под ней кожа выглядела ужасно: красная, с мокнущими краями и следами лопнувшего волдыря. Су А нанесла мазь толстым слоем, заклеила свежим пластырем и легла спать, решив, что завтрашний день она переживёт так же, как и все предыдущие: на автомате, закрывая глаза на боль и подбивая остатки бюджета.

Утро вторника встретило её тишиной — сверху не доносилось ни шагов, ни музыки. Минхо либо спал, либо его не было дома. Су А перевязала руку, проверила — ожог стал чуть менее ярким, но не настолько, чтобы радоваться. Мазь помогла снять отёк, но не больше.

В офисе первый час прошёл за разбором почты и подготовкой документов к утверждению. Юна влетела в кабинет ровно в десять, как всегда без стука, и сев напротив, сверкая серебристыми тенями на веках.

— Завтра вечеринка, — объявила она тоном, не терпящим возражений. — Чанхо задувает тридцать две свечи. Будет всё: шампанское, музыка, бассейн, его идиотские друзья из совета директоров. Я хочу, чтобы ты пришла.

Су А даже не подняла головы от экрана.

— Юна, у меня в среду развозка. И рука болит. И денег нет на подарок. И вообще, ты же знаешь, я не хожу на вечеринки.

— Ты не умеешь отдыхать, — парировала подруга, наклоняясь вперёд так, что её идеально уложенные волосы упали на стол. — В этом вся проблема. Ты забыла, как выглядят люди, которые не считают каждую вону. Чанхо просил тебя пригласить лично, между прочим. Он говорит, что ты единственная, кто не пытается ему что-то продать.

— Потому что мне нечего продать, — устало ответила Су А. — Кроме своей рабочей лошадиной силы.

— Вот и приходи такой, какая есть. В джинсах и футболке. — Юна откинулась на спинку стула. — Будет еда. Бесплатная. Ты любишь бесплатную еду.

Это был сильный аргумент. Су А замолчала, обдумывая, сможет ли она позволить себе потерять вечер, который можно было бы отработать в пиццерии. Мистер Ким, конечно, разрешил бы взять выходной, но выходной означал минус тридцать тысяч вон в копилку папиного долга.

— Я подумаю, — сказала она, хотя и знала, что ответ будет отрицательным.

Юна просияла, чмокнула её в макушку и улетела — так же внезапно, как и появилась. Оставив после себя ароматный след от дорогих духов.

Обеденный перерыв Су А провела за своим столом, жуя рис с тунцом и глядя в окно на серое сеульское небо, которое никак не могло решиться — то ли пролиться дождём, то ли продолжать душить влажной жарой. Она думала о вечеринке, о том, что не была ни на одном празднике с выпускного колледжа. Три года назад. Целая вечность. Тогда у неё ещё были подруги из универа, с которыми она ходила в караоке и пила дешёвое пиво в парке. Потом отец проиграл крупную сумму, мама позвонила в слезах, и Су А взяла первую подработку — развозить пиццу. А потом вторую, и третью, и друзья отпали сами собой — не потому, что они были плохими, а потому, что на них тупо не оставалось времени.

К вечеру, когда пальцы свело от постоянного вбивания цифр, а рука снова начала ныть, она вдруг поймала себя на мысли, что ей хочется посмотреть на этих людей — беззаботных, богатых, живущих в другой вселенной. Не чтобы завидовать. Просто чтобы убедиться, что они действительно существуют. Как туристы едут в джунгли смотреть на диковинных животных.

— Ладно, — сказала она пустому кабинету. — Схожу. Один раз.

Она позвонила мистеру Киму, сказала, что завтра нужен выходной, и тот, услышав в её голосе что-то новое — может быть, усталость, перешедшую в безразличие, — согласился без возражений.

На подарок денег не было совсем, но Су А вспомнила про книгу. «Сказание о Чунхян» в твёрдом переплёте, на которую она откладывала два месяца, а купив завернула в плёнку и убрала до лучших времён. Книга стоила сорок пять тысяч — почти столько же, сколько новая колодка для байка. Су А достала её с верхней полки шкафа, провела пальцами по корешку и вздохнула.