Натали Вайткэт – Дари тепло (страница 3)

Я кивнула.

Мы пошли. Сначала молча – он шагал рядом, чуть быстрее меня, подстраиваясь под мой шаг. Ветер дул в спину, подталкивал, заставлял идти бодрее. Где-то вдалеке прогромыхал служебный трамвай, и снова стало тихо.

– А вы… ты давно в типографии? – спросила я, чтобы нарушить тишину.

– Пять лет, – ответил он. – С восемнадцати.

– Прямо после школы?

– Да.

– А куда хотел поступить?

Он молчал так долго, что я решила – не ответит. Но потом сказал, глядя куда-то вперёд, на мокрый асфальт, блестящий под фонарями:

– В театральный. Хотел.

Я удивилась. Повернула голову, разглядывая его профиль – прямой нос, впалые щёки, тёмные круги под глазами. Он не выглядел артистом. Он выглядел человеком, который давно не высыпается.

– А что случилось?

– Отец заболел. – Голос его был ровным, спокойным, как будто он рассказывал чужую историю. – Инсульт. В одночасье. Я как раз экзамены сдал, вступительные. Поступил, кстати. Проходной балл перекрыл. А тут… – Он развёл руками. – Мать одна с тремя детьми. Младшие в школу ходили, средний – в училище. Кто-то должен был работать.

– И ты…

– Я. Отец теперь инвалид. Не ходит, не говорит почти. Только глазами живёт. – Он помолчал. – Я старший. Значит, мне нужно поддержать семью.

– А мама?

– Мама на полставки в библиотеке. Больше не тянет – ухаживать надо за отцом. Так и живём.

Я смотрела на него и не знала, что сказать. Слова казались пустыми, ненужными. А он вдруг усмехнулся – не горько, а скорее удивлённо, как будто сам себе удивлялся:

– Смешно, да? Пришёл в типографию на месяц – думал, подработаю до осени, а там видно будет. Пять лет прошло.

– А братья, сёстры? – спросила я. – Выросли?

– Выросли. Младший, Лёшка, в армии сейчас. Сестра, Катька, замуж вышла, уехала. Средний, Димка, здесь, работает на заводе. Тоже помогает, когда может. Но у него своя семья, двое детей. – Он вздохнул. – А я так и остался. С отцом, с матерью. С типографией.

– И ты ни разу не был в отпуске?

– Не был. – Он улыбнулся шире. – У нас, знаешь, как: если не ты, то кто. Никто не придёт и не сделает.

Я подумала о своём отце. О том, как он возвращался с завода красный от кирпичной пыли, как мать молча ставила перед ним тарелку с супом, как мы с Маринкой боялись лишний раз шуметь, когда он спал после тяжёлой смены.

– У нас тоже отец много работал, – сказала я. – На кирпичном заводе. Помню, он приходил и красная пыль на всём – на одежде, на лице, в волосах. Маринка, сестра моя младшая, боялась его таким. Пряталась.

– А ты?

– А я выходила встречать. С тапками. – Я улыбнулась воспоминанию. – Он говорил: «Ну, дочка, давай свои тапки, а то ноги гудят». И я несла.

Саша слушал внимательно, не перебивая. Мы свернули на набережную, и ветер здесь стал злее, хлестал прямо в лицо.

– А Маринке сколько? – спросил он.

– Десять. Всё время что-то мастерит, рисует. Говорит, художником будет.

– А ты кем хотела?

– Я? – Я задумалась. – Сначала – певицей. Потом – режиссёром. Но петь пока не бросила.

Он остановился. Посмотрел на меня странно – пристально, с совершенно новым выражением, которого я раньше не видела.

– Что? – спросила я.

– Ничего. Просто… я тебя видел.

– Где?

– В театре. Маленьком, на окраине. «У Пушкинских ворот», кажется. Ты пела в спектакле. Моя сестра пригласила – она тогда в институте училась, подружка её играла. А ты вышла в середине второго акта и спела.

Я замерла. Спектакль шёл три дня, в крошечном зале на двести мест. Но с тех пор я регулярно там пою.

– Ты была в синем платье, – продолжал Саша. – Длинном таком, до пола. И пела… не помню уже, что. Что-то грустное. Про разлуку. И у тебя голос дрожал в конце. Я потом на сцену смотрел, а вокруг тишина. Никто не дышал.

– Ты запомнил?

– Запомнил. – Он смутился, отвёл взгляд. – Я вообще редко куда хожу, а тут… сестра затащила. И я потом думал: вот человек, который делает то, что хочет. Который не бросил. Не как я.

– Саш, – сказала я. – Ты не бросил. Ты… ты выбрал другое. Это не слабость.

– Может, и не слабость. – Он пожал плечами. – Но я иногда думаю: а что, если бы? Если бы поступил, если бы играл? Может, сейчас был бы где-нибудь на сцене, а не в типографии.

– А ты не пробовал? Сейчас?

– Поздно. – Он усмехнулся. – Кому нужен взрослый студент?

– Ты серьёзно? Тебе же…

– Двадцать три, – сказал он улыбаясь. – Двадцать три года, Лера. А чувствую себя на все пятьдесят.

Я не нашлась, что ответить. Мы шли дальше, и я думала о том, как странно устроена жизнь. Я мечтаю о кино, снимаю курсовые, живу в Большом городе – и мне всё время кажется, что я ничего не достигла. А он стоит у станка до ночи, ещё подрабатывает, тащит на себе всю семью и помнит мой голос в каком-то дешёвом театре.

– Вот мой дом, – сказала я, когда мы дошли до арки. – Спасибо, что проводил.

– Не за что. – Он остановился, засунул руки в карманы. – Лера… ты, наверное, думаешь, что я чокнутый. Рассказываю про театр, про твой голос.

– Не думаю.

– Я просто хотел сказать… то, что ты делаешь – это правильно. Фильм про учителя, про вашу школу. Это важно. Я, когда согласился, не сразу понял, насколько. А сейчас понимаю.

– Спасибо, Саша. – Я посмотрела на него. В темноте его глаза казались бездонными, но в них было что-то такое, отчего мне стало спокойно. – Завтра начнём репетировать?

– Конечно. После смены.

– Я тогда приду в типографию. К чаю.

– Буду ждать.

Мы пожали друг другу руки. Его ладонь была сухой, тёплой, шершавой – пальцы типографского рабочего, привыкшие к краске и бумаге. Пожатие было крепким, но не грубым, и задержалось на секунду дольше, чем нужно.

– До завтра, – сказал он.

– До завтра.

Он развернулся и пошёл обратно. Я стояла в арке и смотрела ему вслед. Он шёл быстро, чуть сутулясь, руки в карманах, воротник поднят. Фонари освещали его то спереди, то сзади, и он то исчезал в темноте, то появлялся снова.

Я смотрела на его удаляющуюся фигуру, и внутри меня родилось странное чувство спокойствия.

Я поднесла ладонь к лицу. Она всё ещё помнила его руку. Тёплую, надёжную, не похожую ни на чью другую.

– До завтра, – прошептала я в пустоту.

Не спеша повернулась и вошла в подъезд. За спиной всё ещё гудел город, где-то далеко сигналила машина, и ветер гнал по асфальту последние сухие листья.

А я улыбалась. Впервые за долгое время – просто так, без причины.

Глава 5