Натали Симоно – Сахалинская ведьма (страница 2)

Но второй случай был куда страшнее. Он научил Гарпыну тому, что не всякую хворь лечат корнями.

У соседки Марфы родился мальчик. Крепкий, румяный, но к трём месяцам он начал синеть. Задыхался. Не брал грудь, а только хрипел, выгибаясь дугой. Марфа выла на всю улицу, срывая голос, мужики в избе испуганно крестились, ожидая самого худшего. Врача в Пустаках не было, а до города — три дня пути.

Гарпына вошла в избу без стука. Воздух там был спёртым, тяжёлым, с привкусом меди и липкого, холодного страха. Она не смотрела на ребенка. Она подняла голову и медленно, глубоко втянула воздух носом, как зверь, выслеживающий добычу.

— У вас в доме покойник не отпетый, — сказала она тихо, но так, что весь шум в избе мгновенно стих. — Кто умер в этом году?

Марфа побледнела, её губы задрожали.

— Деверь... — прошептала она, закрывая лицо руками. — На чердаке повесился. Осенью. Мы... мы не говорили батюшке. Похоронили за оградой, как пса.

— Самоубийца — нечисть, — отрезала Гарпына, и в её голосе не было ни капли детского сострадания, только холодная констатация факта. — Его душа застряла между мирами. Он не уходит и душит младенца, забирая его дыхание себе.

Она действовала быстро и властно, не давая никому возразить.

— Откройте все окна! Живо!

Пока мужики бросались исполнять приказ, она достала из кармана сухую полынь и чертополох, бросила их на раскалённые угли в печи. Густой, едкий, горький дым мгновенно заполнил избу, заставляя всех кашлять и щуриться. Гарпына окурила каждый угол, выгоняя невидимую гниль.

Затем она взяла синеющего ребенка на руки. Подошла к порогу. Положила младенца на холодные доски и сама трижды перешагнула через него, чертя в воздухе защитные знаки. С каждым шагом её голос становился громче, перекрывая треск поленьев:

«Отрекаюсь от мёртвого, призываю живого! Умерший, уйди за реку забвения, в землю сырую, в тьму кромешную! Живой, вдохни полной грудью, вернись к свету!»

На третьем шаге мальчик судорожно втянул воздух. Закашлялся. И закричал. Громко, требовательно, по-настоящему. Цвет его лица начал возвращаться, розовея на глазах.

Марфа рухнула на колени, хватая подол платья Гарпыны, рыдая и целуя её руки.

Гарпына мягко, но твердо подняла женщину.

— Не кланяйся мне. Кланяйся Богу. Поставь свечку на могилу деверя, пусть поп прочитает над ним молитву, даже если он грешник. И выбрось все его вещи из дома. Сожги их. Иначе он вернется.

После этого случая к дому ссыльнопоселенцев потянулись люди не только из Пустаков, но и из дальних заимок. Несли кто яйцо, кто медь, кто последнее полотенце.

Но Гарпына лечила не всех. И это пугало людей больше, чем её колдовство. Она видела суть, и ложь перед её разными глазами была невозможна.

Однажды к ней пришёл богатый купец с Сахалинского поста. Одет в тонкое сукно, пахнет французским одеколоном, а в руках — тяжёлый кошель с золотом. Рядом с ним, потупив взор, стояла молодая, испуганная девка.

— Вылечи её, знахарка, — бросил купец, брезгливо морщась. — Хиреет что-то. Золотом заплачу.

Гарпына даже не посмотрела на кошель. Она посмотрела в глаза купцу. И он невольно отшатнулся: в её зелёном глазу он увидел свою подлость, а в синем — свой страх.

— Ты мне золото сулишь, а у самого глаза бегают, как у вора, — сказала она ледяным тоном. — Ты не жену привёл, а девку, которую сам с пути сбил, а теперь боишься, что её тоска тебя до гроба сведёт. Уходи. Я не сводня и не прислуга, чтобы грехи твои замаливать.

Купец побагровел, хотел пригрозить, но язык не повернулся. Он схватил девку за руку и ретировался, роняя на ходу монеты.

Другому, местному мужику, который жаловался на внезапную, неодолимую слабость и ломоту, она сказала прямо, глядя в его бегающие глаза:

— У тебя не простуда. На тебе порча. Ты у соседа жену отбил, а он, человек старый и обиженный, проклял тебя на смерть. Мне с чужими проклятиями связываться не с руки. Иди к нему, падай в ноги, проси прощения. Пока он не простит, никакая трава тебе не поможет.

Мужики злились, шипели за её спиной, называли ведьмой и выродком. Но перечить боялись. Потому что видели, как после её отказа их хвори только усиливались, а стоило им принести искреннее раскаяние — как болезнь отступала.

Она была не просто девочкой. Она стала судом. И этот суд был страшнее любого кнута.

Глава 3. Ночные тропы к коренным народам

Гарпыну тянуло в лес не просто так. Русское село с его покосившимися заборами, вечным страхом перед грехом и глухим недовольством казалось ей тесной, душным клеткой. А там, за болотами, где земля еще помнила шаги первых людей, она дышала полной грудью.

Впервые она ушла тайком, когда ей исполнилось одиннадцать. Мать, измученная стиркой и работой, тяжело уснула, полагая, что дочь свернулась калачиком под одеялом. Но Гарпына бесшумно соскользнула с печи, накинула на плечи старый тулупчик и выскользнула в ночь.

Путь лежал через топкое болото. Она шла наощупь, увязая по щиколотку в холодной, жижеобразной грязи, перепрыгивая с кочки на кочку, поросшую скользким мхом. Воздух здесь пах гнилью и одновременно сладковатым дыханием жизни. Комары вились тучами, но она не хлопала их, лишь терпеливо сносила их укусы, как плату за проход в чужой мир.

И вот, сквозь чахлые берёзы, пробился свет. Не тусклый, дрожащий огонёк лучины, а яркое, живое пламя большого костра.

Гарпына замерла за толстым стволом векового кедра, прижавшись щекой к шершавой коре. Перед ней открылась картина, от которой захватило дух. В центре стойбища, у самой кромки воды, плясали языки пламени. Вокруг, в ритм глухим ударам бубна, двигались люди. Женщины в расшитых бисером и ракушками халатах водили плавные, завораживающие хороводы. Мужчины, низко пригнувшись, били в бубны, и этот гулкий, вибрирующий звук проникал прямо в грудную клетку, заставляя сердце биться в унисон. Дети с серьёзными лицами кидали в огонь сухие ветки, шепча молитвы на гортанном, незнакомом языке.

Гарпына не понимала слов, но понимала смысл. Это не было похоже на пугающие церковные службы с их страхом перед адом. Здесь не боялись духов. Здесь с ними разговаривали как с соседями.

Вдруг ритм бубна участился. Старый нивх, чьё лицо было изрезано морщинами так глубоко, что напоминало кору того самого кедра, за которым пряталась девочка, начал кружиться вокруг огня. Его движения становились все более дёргаными, нечеловеческими. Он взмахнул руками, издал горловой, утробный звук и рухнул на землю, как подкошенный.

Люди без суеты накрыли его оленьей шкурой. Наступила тишина, нарушаемая лишь треском поленьев.

Прошёл час. Гарпына стояла, не шелохнувшись, впитывая каждую секунду.

Вдруг шкура зашевелилась. Старик сел. Его глаза, ещё минуту назад закрытые, теперь смотрели сквозь огонь, в невидимую даль.

— Духи довольны, — произнёс он хрипло, но твердо. — Морозов этой зимой не будет. Рыба пойдет в реки серебром.

Гарпына тогда ещё не знала термина «камлание» и не понимала, что старик спускался в нижний мир и возвращался обратно. Но она почувствовала это нутром. В этом действе было что-то древнее, правильное и незыблемое, как течение реки.

С той ночи она стала пропадать регулярно. Всякий раз, когда в стойбищах начинались обряды, она находила способ сбежать из дома. Она смотрела, запоминала движения, ритмы, запахи трав, которые жгли в огне. Она не задавала вопросов, не лезла с расспросами, и эта молчаливая почтительность сыграла ей на руку.

Нивхи знали, что по ночам к их кострам приходит русская девчонка. Но никто не прогонял её.

Она не мешала, не пугала детей, а иногда, словно по волшебству, оставляла на камнях у тропы пучки редких целебных трав, которые сами аборигены не могли найти в тех краях.

Айны, встречая её на границе своих земель, прозвали её «коти-мацу» — та, что слышит листья.

Нивхи дали ей другое имя: «ыскыль» — рысь, которая ходит в одиночку и видит в темноте лучше, чем днём.

Для русских она была чужой, пугающей «двоеглазкой». Для коренных народов она стала чем-то средним между гостьей и духом-помощником. Гарпына была своя для всех. И ничья.

Глава 4. Шаман, за которым она наблюдала

Среди всех людей в стойбищах особенно её притягивал один.

Он не был похож на остальных. Ему было около тридцати, но в его движениях не было ни суеты молодости, ни тяжести старости. У него были длинные, чёрные, как вороново крыло, волосы, которые никогда не путал даже самый яростный сахалинский ветер. Он жил один, в старом, прокопчённом чуме на самом краю зыбкого болота. Не женился, не держал собак, не участвовал в общих пирах. К нему ходили за помощью только в самых крайних, безысходных случаях, потому что он брал плату не мехами и не железом.

Он требовал память. Сны. Или прядь волос, срезанную у самого корня.

Гарпына видела, как он однажды камлал. Она стояла в кустах, затаив дыхание, когда он начал бить в бубен. Этот звук был не просто музыкой — это было сердцебиение самой земли, гулкое и первозданное. От его ударов у неё заложило уши и завибрировало в грудной клетке.

Шаман прыгал через костёр, падал на землю, поднимался, и с каждым его движением из приоткрытого рта вырывались настоящие искры, освещая его лицо в гримасе неземного усилия. Потом он вскрикнул — звук, от которого у Гарпыны похолодела кровь, — и рухнул навзничь, словно перерубленные нити.