Натали Кон – В саду увядающих роз (страница 7)

– Да, Александра Андреевна, – вздохнул Владимир, словно выпуская из груди клубок боли. – Хива стала моей Голгофой. Я видел такое, что не пожелаю и злейшему врагу.

– Война – это всегда трагедия, Владимир Андреевич, – прошептала она. – Но жизнь сильнее смерти. Вы выжили, и теперь ваш долг – найти в себе силы жить дальше.

Александра слабо улыбнулась и посмотрела на закатное небо. Притихший сад окрашивался в багряные тона, тени становились длиннее, а в душе князя утихала боль, уступая место робкой надежде на будущее. Прощаясь, Владимир выразил желание вновь посетить Зюзино, но Александра, качнув головой, прервала его:

– Давайте не будем давать родным пустых надежд, и останемся добрыми знакомыми, не более.

* * *

Единожды вырвавшись из добровольного затворничества, Владимир постепенно приободрился, начал навещать старинных соседей и, наконец, добрался до Москвы.

Неверовский шагал неспешно, лицо его было серьёзно и сосредоточенно, но эта сосредоточенность казалась напускной. И если признаться, то Владимир Андреевич был воплощением противоречивых и зачастую обманчивых впечатлений. Нельзя сказать, что он был негодяем, но ему слишком часто приписывали те благородные качества, к которым он стремился, но которыми не обладал в полной мере. Уж так повелось самого детства, что князю Неверовскому, внучатому племяннику Дмитрия Неверовского, герою Отечественной войны, приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы быть достойным сыном своего прославленного предка и не запятнать честь фамилии. И вопреки порывам ранимой души, мальчик, любивший на заре босиком убегать в луга за полевыми цветами для утреннего туалета матери, стал офицером Преображенского полка Его Величества. Не о таком будущем мечтал маленький Владимир, но именно этого ожидало от него общество и, прежде всего, отец.

Ивы, уже несколько потерявшие свой зеленый наряд, печально склонились над водами Пресненского пруда, словно оплакивая лето и свой, утративший былое величие, зелёный наряд. Осенний ветреный день, бросал под ноги листья, словно обременённые земными грехами души, навевал тоску, способную вынуть из глубин памяти самые горькие воспоминания. «Позволь мне стать твоей тенью…», – Владимир помнил страстный, едва слышный шепот Марии, – «…пожалуйста, не покидай меня…», – слова молитвы не смогли остановить его. И всё же Неверовский любил осень с той же страстью, с какой воспевал её в своих стихах Пушкин.

Внезапный порыв ветра взметнул в воздух хоровод опавших листьев. В вихре танца появилась и женская шляпка, изумрудным проблеском скользнувшая к его ногам. На миг прильнула, словно потерявшаяся собачка, и, подгоняемая ветром, устремилась дальше, к деревьям. Изумрудная шляпка то взмывала ввысь, то вновь припадала к земле. Эта нежданная шалость ветра вызвала на лице Неверовского просветление, рассеяв хмурые тени задумчивости. Он остановился, завороженно наблюдая, как легкомысленная шляпка, играючи, летела прямиком к озеру. Мужчина не раздумывал, а просто повинуясь внезапному порыву, помчался по газону, пытаясь поймать строптивую шляпку, зацепившуюся за ветку.

– Не бойтесь, я только верну вас владелице. Слово офицера, – произнёс Владимир, отряхивая с берета опавшие листья, и на его лице появилась та самая, искренняя улыбка, которую так любила его матушка. Увы, в последнее время он все реже позволял себе столь неприкрытое проявление чувств, пренебрегая светским этикетом.

– Мадемуазель, кажется, это ваше, – князь слегка склонил голову, обращаясь к молодой девушке с непокрытой головой и протягивая ей шляпку. Он улыбался широко и открыто, позабыв о сдержанности, которой следовало придерживаться в общении с дамами. – Боюсь, она слегка запылилась, – виновато промолвил Владимир, словно в этом могла быть его вина.

Незнакомка приняла шляпку, и её пальцы на мгновение коснулись руки князя, и между ними промелькнула искра, пробудив в глазах Владимира давно уснувший огонь.

– Благодарю вас, князь Неверовский, – прозвучал голос, нежный, словно звон серебряного колокольчика. Владимир вздрогнул. Неужели его знают? Или это лишь светский этикет, игра, в которой он разучился участвовать? – Я признательна вам за спасение моей любимой шляпки. Бог знает, что с ней могло случиться, не появись вы вовремя.

Молодая женщина придирчиво осмотрела берет, выбирая из его лент прицепившиеся листьев, и надела шляпку на голову, закрепив её на затылке шпилькой.

– Для меня было честью послужить вашей красоте, мадемуазель… – Владимир запнулся, не зная имени, – …и, смею надеяться, стать вашим рыцарем на этот осенний день.

– Володя, неужели ты не узнал? – Девушка лучезарно улыбнулась и, осознав неуместность своего обращения, зарделась, прикрыв ладонью губы. – Владимир Андреевич, – произнесла она уже сдержаннее, – неужели годы так сильно меня изменили?

Владимир продолжал улыбаться, пытаясь разглядеть знакомые черты. Тёмные волосы, растрепанные озорным ветром, мягкими волнами обрамляли её лицо, оттеняя нежную белизну кожи. И чем дольше князь всматривался, тем сильнее ощущал, что судьба уже сводила их вместе, что когда-то они уже стояли вот так, лицом к ветру…

– Соня? – воскликнул Неверовский, не в силах сдержать радость от неожиданной встречи.

Да, это была Софья Ивановна, в девичестве Нарышкина, та самая, что блистала на балу у княгини Барятинской, мгновенно покорив сердца кавалеров и вызвав у дам, тоскующих по былой юности, приступы ревнивой досады. Владимир отчетливо помнил её робкую, но грациозную поступь, её пленительные, несмелые улыбки. Весь свет уже знал, что она – будущая графиня Воронцова-Дашкова, и за спиной шептались: «Всё уже решено. Потанцует немного для услады взоров, а затем, тем же лёгким шагом, – под венец, под руку мужа». Владимир Андреевич Неверовский был одним из тех, кто зимой тридцать второго был очарован юной дебютанткой. Один из многих, ничего особенного: князь, молодой офицер из тех блистательных юношей, на которых возлагают большие надежды и которые непременно их оправдывают хотя бы на три четверти; хорош, но не настолько, чтобы все разговоры в свете велись только о нём; умён, весел, внимателен к дамам, одинаково приятен маменькам и дочкам. Один из многих увлечённых… и единственное серьёзное увлечение Сонечки. Настолько серьёзное, что она тайком ускользала из ярко освещённых зал в сумрачные коридоры и душные оранжереи, чтобы утонуть в сладких объятиях молодого князя Неверовского. Что уж там, она готова была пойти наперекор воле родителей и бежать за ним на край света, если бы он только позвал. Всё это было так давно, что теперь с этих полок памяти можно было стряхивать вековую пыль. И вот теперь, в столь необычных обстоятельствах, их встреча произошла вновь.

– Графиня, – Владимир медленно и с подчеркнутым почтением поклонился, но в глазах его плясали лукавые огоньки.

О нет, он не забыл историю их прежнего знакомства. Как можно было забыть те безрассудные годы молодости! Разве можно было вычеркнуть из памяти встречу с некогда первой красавицей Петербурга? Девять лет назад князь Неверовский был не в шутку влюблён в юную княжну Нарышкину, и ему не раз удавалось украсть поцелуй с её губ. Теперь княжна Нарышкина, став графиней Воронцовой, излучала тихую, почти царственную безмятежность. В каждом ее движении чувствовалась сдержанная грация, а в глазах плескалось спокойствие, далекое от прежней неугомонности. Много лет назад он позволял себе называть её «Сонечка», но той Сонечки больше не было, зато осталась добрая приятельница по переписке, Софья Ивановна.

– О, если бы я знал, что сбежавшая шляпка принадлежит вам, я бы мчался к ней с двойным рвением, дабы наша встреча случилась много раньше. Сейчас же я смиренно молю вас о милости за моё промедление, – Владимир говорил серьёзно, искусно скрывая улыбку под маской просителя, но в глазах его по-прежнему искрился озорной огонь.

– Если бы я знала, что беглянку вернёте именно вы, я бы теряла шляпы каждую неделю, – Софья рассмеялась, кокетливо прикрывая рот рукой в тонкой замшевой перчатке, поддаваясь обаянию князя.

– И не побоялись бы страшных сплетен за своей спиной? – тут же отозвался князь на слова графини. – Представляете, какой хоровод небылиц закружился бы по Москве? Все маменьки ставили бы вас в пример в пику своим дочерям, – Владимир попытался состроить укоризненное лицо, каким отцы смотрят на провинившихся дочерей, но обезоруживающая улыбка графини вмиг стёрла с его лица маску чопорности.

– Сплетни? Поверьте, Владимир Андреевич, на каждую небылицу у меня найдётся две, куда более пикантных, – безмятежно произнесла Софья. – А что до отношений маменек и дочек, смею вас заверить, что девицы более жаждут походить на меня, нежели на своих добродетельных родительниц. Каждой хотелось бы видеть рядом с собой такого кавалера, как вы, со шляпкой в руках.

– Соня, вы всё столь же неотразимы, и я бы сказал, что ваше очарование стало болезненно-сладким, но боюсь, что такие слова покажутся вам неуместными и чересчур дерзкими. Мне и вовсе не стоило произносить это откровение.

Неверовский говорил так, словно перед ним была не графиня Воронцова-Дашкова, а его давняя прелестная друга, чей взмах ресниц некогда вскружил голову молодому офицеру, заставляя его искать расположения юной девушки.