Натали Кон – В саду увядающих роз (страница 6)
– Неужели тебе уже двадцать восемь? – притворно удивился Сумароков, потягиваясь за бокалом. – А ты неплохо сохранился для своих лет. И кто она, та избранница, что удостоилась чести разделить твою жизнь? Очередная фарфоровая кукла, чьи мысли ограничены лишь выбором цвета лент на бальном платье?
– Увы, мой друг, выбора у меня нет. – Неверовский мрачно усмехнулся. – Отец мой упрям, как старый дуб. Он уже выбрал мне партию – княжну Елену Вяземскую. Я слышал о ней несколько лестных отзывов, но видел её лишь однажды. Да и это было давно. Тогда она только вышла в свет и была смешной, угловатой девчонкой с острым лисьим личиком и большими выразительными глазами. Впрочем, отца больше прельщает состояние её семьи. Оно столь велико, что его хватило бы, чтобы вымостить дорогу до самого Парижа!
– Вяземская, говоришь? – Сумароков задумчиво почесал подбородок. – Что ж, Володя, ты действительно баловень Фортуны! Раньше она действительно не блистала красотой, а сейчас ей пророчат блестящее будущее. Хороша собой и умна, что нынче редкость. Но строптива, – усмехнулся мужчина, – так что не завидую, придётся укрощать её, как дикую лошадь.
Не обращая внимания на смех друга, князь Неверовский достал из дуэльной коробки коробочку поменьше, обтянутую новым сукном.
– Я заказал местному оружейнику отлить пули для этих пистолетов. К счастью, мне досталась и форма для отливки пуль. Так что мне повезло дважды… – Поглаживая шероховатую рукоять, Владимир подумал о той роковой дуэли, что лишила Константина продвижению по службе, и о своем будущем. – Если княжна строптива, как ты говоришь, то это как раз по моему вкусу, – мужчина отхлебнул прямо из горлышка початой бутылки. – Только я вот что придумал. Так как моего родителя переубедить – бессмысленная идея, я вызвался пойти в Хивинский поход. Меня причислили к Оренбургскому казачьему войску. Видишь, какую штуку я удумал! – хвастливо проговорил князь, прищурив один глаз. – Против такого хода отец не сможет возразить. А там уж как вернусь, посмотрим, можно ли мне будет жениться. А пистолеты пусть у тебя полежат до моего возвращения. Если же не вернусь, так пусть остаются насовсем, – Неверовский вновь прильнул к бутылке, осушая её до дна.
– Ты спятил, Владимир! – изумленно воскликнул Сумароков мгновенно протрезвев, – Скажи мне, после какой бутылки вина ты это придумал? Я слышал, что сейчас идут только сборы, а в поход выступят в лучшем случае к зиме. Володя, ты понимаешь, что такое поход зимой в степи?! А командует там всем Перовский! Даже мой дядюшка посмеивается над его злоключениями в Отечественной войне, когда он попал в плен, и во время восстания декабристов, когда на Сенатской площади получил поленом в спину. Весьма сомнительное предприятие, не находишь?
– Костя, не трать слов понапрасну. Я уже принял решение, и тебе его не изменить, – начал было спорить Володя, но как-то вяло, словно из-под палки. Возможно, потому что и сам понимал всю опасность своей затеи. Кто в здравом уме добровольно захочет связаться с опальным генерал-адъютантом Перовским? Кто согласится замерзнуть в бескрайних степях?..
– И потом, разве не ты говорил сотню раз, что я упрям, как осёл? – заметил Неверовский и усмехнулся, ощущая во рту привкус горечи.
Кому можно признаться, что он чувствует бесконечную вину за погубленную жизнь той женщины, что не смогла без него дышать? Что после разрыва с ней его собственная жизнь потеряла прежние краски? Разве что лучшему другу?.. И Неверовский уже было собрался покаяться, когда Сумароков перебил его взмахом руки:
– Хорошо, Володя, делай, как знаешь. Вижу, ты рвёшься в пасть разъяренного льва, лишь бы избежать нежных объятий лани. Я лишь надеюсь, что степные ветры не развеют твою глупую голову, – Сумароков кликнул слугу и велел тому принести еще вина и закусок.
Вечер продолжился в шумных разговорах, но в воздухе витала тень предстоящей разлуки. Вино лилось рекой, шутки становились всё громче, но за этим весельем скрывалась печаль. Неверовский старался запомнить каждую деталь этого вечера: смех друга, отблески свечей на гранях бокалов, тепло камина, согревающего озябшие души.
Наконец, когда в окнах забрезжил рассвет, а бутылки опустели, Неверовский с трудом поднялся на ноги, покачнулся и, схватив друга за плечи, прохрипел:
– Костя, если я не вернусь… помни обо мне! И передай Марии, что я.… А впрочем… не стоит. – Владимир устало махнул рукой и улыбнулся, но глаза его были печальны.
– Береги себя, Володя! Помни, что дома тебя ждут! – стараясь скрыть дрожь в голосе, прошептал напутствие Сумароков. – А Марии ты сам всё скажешь, когда вернешься героем.
Владимир лишь молча кивнул, вглядываясь в темноту ночи. Впереди его ждала неизвестность.
Забытый роман
Хивинские степи встретили русских офицеров не просто зимой, а ледяным дыханием смерти, сотканным из метелей и вьюг, что вылизывали до костей. Едва миновав Урал, отряд, словно загнанный зверь, забился в снежный капкан, на три дня став пленником бурана. Степь ощетинилась, засыпая русских солдат, непроходимыми сугробами. Природа, в дикой ярости от вторжения чужаков, обрушила на них всю мощь своего гнева, превращая продвижение колонн в адскую пытку. Уже в первые недели азиатские степи приняли в свои объятия немало русских душ, навеки уснувших под белой пеленой снега. Через восемь месяцев стало ясно: поход захлебнулся в крови и снегах, число павших солдат во много раз превысило жалкие остатки выживших. В июле поредевшие русские войска вернулись в Оренбург, неся на себе печать поражения. А еще через два месяца Неверовский ступил на порог родного имения под Москвой. Андрей Николаевич с лицом, изрезанным морщинами переживаний, встретил сына со всеми почестями и неустанно возносил к небесам бесконечные молитвы благодарности за то, что Володя вернулся целым и невредимым.
В родных стенах Владимир медленно воскресал из мёртвых. Деревенский воздух, наполненный ароматом спелых яблок и скошенной травы, бальзамом ложился на израненную душу. Днём мужчина пытался забыться в привычных заботах, но вечерами тень Хивинской степи, словно призрак, настигала его. Ночные кошмары терзали его, превращая сон в поле битвы, где Владимир снова и снова видел замёрзшие лица товарищей, слышал вой ветра, который оплакивал загубленные души. Андрей Николаевич, сам прошедший огонь наполеоновских войн, видел душевные терзания сына и понимал, что Хива оставила на сердце Володи незаживающий шрам.
Однажды вечером, когда сумерки окутали сад, Владимир сидел на крыльце, невидящим взглядом смотря на закат, пылающий багряными красками. Отец присел рядом, положив руку на плечо сына.
– Володя, – начал Андрей Николаевич, и в голосе его звучала отеческая забота, – я вижу, как тебя мучает прошлое. Но ты должен помнить: «Что было, то прошло». Не позволяй пережитому сломить тебя. Ты вернулся, ты жив, и ты должен жить! – старый князь крепко сжал плечо сына. – Завтра поедем в Зюзино. У меня есть важное дело с Петром Бекетовым. А тебе пора перестать хандрить.
Поездка в Зюзино стала глотком свежего воздуха, очередным шагом к исцелению. Юрий Петрович, старый друг Андрея Николаевича, встретил их радушно. Сентябрь выдался тёплым, и чай подали в тенистом саду. Неспешный разговор касался ведения хозяйства, цен на рожь и предстоящей благотворительной ярмарки в пользу бедных. Владимир, с натянутой улыбкой, старался поддержать беседу, но взгляд его часто устремлялся в сторону Александры Андреевны Бекетовой, приходившейся хозяину усадьбы племянницей. Это была их первая встреча после злополучного скандала в театре, разразившегося год назад и оставившего горький осадок в душе. Девушка, лишь только узнав в приехавшем госте своего обидчика, хотела сказаться больной, но её дядюшка потребовал, чтобы она отбросила свои дамские штучки и вышла к чаю. Сейчас же она прятала глаза и безуспешно пыталась скрыть своё смущение, заливавшее щёки нежным румянцем. Неверовский же не мог отвести глаз от хрупкой фигуры девушки, от точёного профиля и больших карих глаз, в которых плескались то ли испуг, то ли укор. В памяти всплыла сцена в театре и обидные слова, брошенные в сердцах.
После чая Андрей Николаевич и Юрий Петрович удалились в кабинет для обсуждения важных дел, оставив Владимира наедине с Александрой в саду. Наступила тягостная тишина, нарушаемая лишь щебетанием птиц в кронах деревьев. «Молчание – золото, особенно когда нечего сказать», – вспомнились Владимиру слова покойной матери, но молчать больше было невозможно.
– Александра Андреевна, – тихо начал князь, голос его предательски дрогнул, – я должен извиниться за тот вечер в театре. Мои слова были необдуманными и, безусловно, оскорбительными для вас.
– Прошлого не воротишь, Владимир Андреевич, – ответила она, повернув к нему лицо, и тень печали скользнула в глубине её взгляда. – Но время – лучший лекарь, и оно лечит даже самые глубокие раны. – В её голосе не было ни тени злобы, лишь лёгкая грусть. – Я слышала, что вы участвовали в походе на Хиву.