Натали Кон – В саду увядающих роз (страница 4)

Вечерами Владимира манило к дому герцогини. Он жил визитами, мечтая о мгновении, когда сможет коснуться руки Марии. Эти встречи были сладким ядом, отравляющим его душу, но он не желал исцеления. Константин, видя терзания друга, пытался вырвать Владимира из цепких лап наваждения, предлагая кутежи в шумных трактирах, где вино лилось рекой, а хохот красоток заглушал стоны сердца. «Клин клином вышибают, Володя! Забудь её, вокруг полно солнца!» – увещевал он, но Владимир был глух к любым доводам, в его сердце был только образ Марии.

Каждый день Неверовский искал возможность увидеть герцогиню. Заплатив звонкий целковый, он выведал у словоохотливой прислуги, что барыня после завтрака прогуливается по Тверскому бульвару, а затем наведывается в пекарню Филиппова. Это место славилось на всю Москву своими французскими булочками, калачами, сайками, пирожками… Свежие, ароматные, они манили и завлекали путников, словно сирены своим сладостным пением. Теперь каждый день Неверовский, словно тень, сидел в прилегающей к булочной кофейне с огромными окнами. Вид из окна открывал ему панораму кипящей жизни, позволяя незаметно наблюдать за пестрой толпой, текущей мимо.

Когда однажды в дверях пекарни появилась герцогиня, князь замер, словно пораженный молнией. Его сердце, измученное ожиданием, забилось с такой силой, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Затаив дыхание, Владимир вышел из кофейни и, направившись к пекарне, остановился у входа, подстерегая женщину. Он наблюдал, как она выбирает булочки, и гадал, как лучше заявить о себе. Наконец, Мария вышла из пекарни, позади неё шла камеристка с корзинкой, полной свежих калачей и пряников. Владимир сделал шаг навстречу, и в этот миг герцогиня подняла голову, их взгляды встретились. В её глазах он увидел смятение, страх и… узнавание.

– Князь Неверовский, какое неожиданное удовольствие, – произнесла Мария, с трудом скрывая волнение.

– Судьба, Мария Васильевна. Не иначе, как сама судьба свела нас здесь, – ответил Владимир с поклоном, стараясь скрыть волнение за маской непринужденной учтивости.

– Судьба? Или же навязчивое преследование, достойное злодея? – герцогиня приподняла бровь, стараясь сохранить непроницаемое выражение лица.

– Разве можно назвать преследованием стремление души к свету. Меня неумолимо влечёт к вам, словно мотылька к пламени свечи. – Князь ощущал на себе цепкий взгляд камеристки и знал, что играет с огнём, но жар этого пламени был ему сладок и желанен.

Мария вздрогнула от этих слов, но её глаза говорили всё то, что она не могла произнести вслух. В них плескались сомнения и страхи, но также и нежность, и надежда. В её душе разгорелся пожар, который она так отчаянно пыталась подавить. «О, если бы вы знали, как близки к истине, как этот «свет» обжигает меня изнутри!» – пронеслось в голове герцогини. Но вслух она произнесла другое:

– Не стоит бросаться столь громкими фразами, князь. Здесь людное место! – Как пожелаете, сударыня, – Владимир покорно склонил голову. – Я лишь хотел воспользоваться редкой возможностью поприветствовать вас. Вы позволите проводить вас до экипажа?

Мария колебалась: с одной стороны, страх и долг гнали её прочь от этого опасного человека, с другой – неудержимое любопытство и тяга к запретному плоду заставляли оставаться рядом.

– Хорошо, князь, – прошептала она, словно подписывая смертный приговор своей репутации.

Они шли молча, лишь шелест платья и цокот копыт лошадей нарушали тишину. Позади следовала камеристка, неустанно наблюдавшая за своей хозяйкой. Владимир чувствовал, как с каждым шагом близость Марии отравляет его кровь сладостным ядом. «О, как же я жажду прикоснуться к тебе, почувствовать тепло твоей руки!» – стонал он в душе.

Когда они достигли экипажа, Владимир подал свою руку, чтобы герцогиня могла взойти в коляску.

– До скорой встречи, Мария Васильевна. Надеюсь, судьба вновь будет ко мне благосклонна, и я смогу видеть вас, – князь склонился губами к тонким пальчикам Марии, облаченным в лайковые перчатки. – Я вижу в вас всё! И я не намерен отступать! – с жаром произнёс он, и его дыхание опалило нежную кожу женщины.

Герцогиня поспешно высвободила свою руку из хватки мужчины:

– Князь, ваши слова сладки, как мёд, но я боюсь, что за этой сладостью скрывается яд разочарования. Вы видите во мне лишь отражение своих желаний, а не меня настоящую.

Мария бросила на Неверовского мимолетный взгляд, полный смятения и надежды, и скрылась в карете, словно испуганная лань, бегущая от охотника.

Карета тронулась, унося Марию в пучину привычной жизни, но сердце её было неспокойно. Внутри бушевал ураган противоречий: долг, как ржавый якорь, удерживал её на месте, а страсть, словно попутный ветер, звала в неизведанные дали. «Безумие! Чистейшее безумие!» – твердила она себе, глядя в окно, но в глубине души знала, что уже сделала свой выбор. Запретный плод всегда сладок, а искушение, как змея, обвивается вокруг сердца, лишая воли и разума.

Владимир же, словно хищник, почуявший добычу, наслаждался предвкушением. Он знал, что Мария попалась в его сети, и теперь оставалось лишь терпеливо ждать, когда она окончательно запутается в них. «Она – моя!» – ликовал он про себя, словно безумец, завладевший сокровищем. Он видел в ней не просто женщину, а вызов, игру, возможность доказать самому себе свою власть и неотразимость.

Дружба – соль жизни

Уже минуло три недели с тех пор, как Владимир вернулся из Москвы в Петербург. Причиной послужили два события: во-первых, долг офицера Преображенского полка требовала его присутствовать во время встречи Императора Николая I и короля Вильгельма I; во-вторых, рана, оставленная после расставания с Марией, заставила его бежать прочь от дома Стрелицких, словно от чумного барака. Столица встретила Владимира промозглым туманом и ледяным ветром с Невы. Город казался серым призраком, отражением его собственного смятенного духа. Светские рауты и балы казались ему лишь маскарадом пустых лиц и фальшивых улыбок. «Как скучен этот мир!» – шептал он, кружа в танце очередную девицу на выданье. – Как скучен и предсказуем!» И в самом деле, все они казались вылитыми из одного теста: ни искры жизни, ни капли оригинальности во взгляде. Во всём читалось отражение родительских амбиций и тщательно заученных манер.

Время шло, но мысли князя неустанно возвращались в Ботанический сад на Воробьёвых горах, где состоялась его последняя встреча с герцогиней. Там, среди увядающих цветов и шепота листвы, он оставил часть своей души. Во внутреннем кармане его сюртука хранилось прощальное письмо Марии. Каждая буква дышала любовью и всепрощением, несмотря на растоптанную гордость и истерзанную душу.

«Забудь меня, Владимир, – шептали строки. – Пусть образ мой станет лишь бледным воспоминанием. Не ищи меня, не тревожь мою судьбу, ибо она предрешена. Молись о моем спасении, но не вмешивайся. Прощай, моя любовь, моя боль, моя погибель…». Между строк Неверовский угадывал не просто покорность, а мученическую готовность взвалить на себя бремя их греха, словно ангел, обреченный на вечное падение.

«Твою душу омоют мои слёзы», – сухо ответил он ей коротким письмом, словно палач, выносящий приговор, и бежал из Москвы. Свобода – вот его идол, его единственная страсть, затмевающая собой даже любовь.

* * *

Владимир гнал своего жеребца, игнорируя недовольные выкрики прохожих, и только однажды он придержал Барса, когда тот едва не смял черноволосого, курчавого уличного мальчишку, собирающего медные гроши на мостовой. Почувствовав под собой твёрдую хватку хозяина, молодой жеребец взвился на дыбы. Выражая своё недовольство, конь горячо фыркал и мотал головой. Толпа тут же выплеснула волну осуждения в адрес дерзкого скакуна и его хозяина – «изверга рода человеческого». Владимир, недовольный промедлением, бросил на мостовую несколько медяков и, крикнув: «Посторонись!», хлестнул Барса по его могучему крупу. Конь, до этого топтавшийся на месте, тут же сорвался смета, унося седока всё и ближе к дому Сумарокова.

«Интересно сколько раз этот плут разыгрывал свой спектакль?» – усмехаясь, подумал князь о цыганском мальчишке, перескакивая через ступени, обгоняя чопорного слугу. Таким образом, он оказался возле дверей раньше медлительного камердинера, и, с учтивостью галантного кавалера, распахнул створки, чтобы тот доложил своему барину о приходе князя Неверовского. Именно эта близость к дверному проёму позволила ему услышать, как захлопнулась увесистая книга, которую видимо, читал Константин, как она же шлёпнулась на стол, словно камень в колодец, а вместе с этим – голос друга:

– Ты почему его до сих пор не впустил? А ну живо пригласи!

– Пошел, пошел, – поторопил князь слугу, когда тот открыл рот, чтобы доложить о воле хозяина, и всучил ему в руки увесистый свиток. – Внесёшь, как окликну.

«Вот же бестолковый медлительный люд», – подумал о нём Владимир, появляясь в гостиной перед Костей.

– Дружище, с твоим громогласным талантом не в тиши кабинета пыль глотать, а на поле брани войсками командовать! – Неверовский без всяких церемоний обнял друга и потряс его за плечи, словно пытаясь вытряхнуть из того вековую пыль и дурь, которой Сумароков мог с лихвой одарить добрую дюжину человек.