Натали Карамель – Я растопчу ваш светский рай (страница 47)

— Читать не умею, — сказала Геля просто. Без стыда. Без вызова. Как говорят о погоде.

Илания моргнула.

— Мачеха учить не хотела. «Бабе грамота ни к чему, лишь бы рожала да стряпала». А мужу… стыдно было сказать. Крутилась, как могла. Говорила, что дневник читала, что ничего интересного. А сама прятала.

— Почему не показала Альдору? Он бы прочитал.

— А вдруг там что опасное? — Геля подняла на неё глаза. — Альдор — он правильный. Если б там было что-то опасное — он бы полез. А кому это надо? У него и так жизнь на острие ножа. Я его берегу, дурака.

Она сказала это так естественно, что Илания поняла: вот она, любовь. Не в поцелуях, не в нежных словах. В этой простой фразе — «я его берегу».

— Возьми. Там, может, ерунда. Может, клад. Мне всё равно не прочесть. А ты… — она встретилась с Иланией взглядом. — Ты не сделаешь мне плохо. Я чую.

Она полезла за пазуху и вытащила свёрток. Тряпица, пожелтевшая от времени, перевязанная суровой ниткой. Положила на стол между ними.

Илания смотрела на свёрток.

Внутри, под рёбрами, заворочалось знакомое чувство. Предчувствие. Опасность? Нет. Что-то другое. Возможность.

Она взяла. Развязала нитку. Развернула тряпицу.

Книжица. Маленькая, в потёртой коже, с медной застёжкой. Открыла.

Страницы были заполнены ровными, старомодными буквами. Язык… Илания наморщила лоб. Не тот, на котором говорили в столице. Древний. Диалект? Но главное было не в буквах.

Между строк, на полях — везде — были вписаны узоры.

Не рисунки. Не орнаменты. Схемы.

Илания замерла.

Она знала эти схемы. Не умом — телом. Так строили плетения в её мире. Так рассчитывали векторы силы. Так проектировали удары.

— Что там? — тихо спросила Геля.

— Не знаю, — честно ответила Илания. — Надо смотреть. Можно я возьму на ночь?

— Затем и отдала, — Геля встала, потянулась. — Ты это… если что опасное — скажи. Я хоть знать буду.

— Скажу.

Геля ушла, пожелав спокойной ночи. Альдор, сидевший у двери, кивнул Илании на прощание. Она поднялась к себе.

Комната была маленькой, чистой, пахла морем и сушёными травами.

Илания зажгла свечу. Села у окна. Открыла дневник.

Буквы плыли. Она всматривалась, пытаясь ухватить смысл, но язык ускользал. Похоже на тот, что используют в храмовых книгах, но искажённый, старый. Она понимала отдельные слова, но не фразы.

Зато схемы… Схемы были понятны.

Она водила пальцем по линиям, чувствуя, как внутри отзывается эхо. Кто-то здесь знал. Кто-то помнил. Кто-то пытался записать знание, чтобы не умерло.

Свеча догорала. Глаза слипались. Илания положила голову на сложенные руки.

Она провалилась в сон неожиданно — как в омут.

И в этом сне буквы засветились.

Илания видела себя со стороны — склонившуюся над книгой. Видела, как страницы начинают мерцать мягким золотым светом. Как буквы отрываются от бумаги и плывут в воздухе, перестраиваясь, складываясь в новые слова.

Слова, которые она понимала.

«Слушай. Запоминай. Передай другим».

Голос был старым. Уставшим. Но твёрдым.

«Когда-то магия текла по этому миру, как вода по руслу реки. Ею было наполнено всё — земля, камни, воздух, люди. Каждый мог черпать. Каждый был счастлив».

Илания видела картинки, всплывающие перед глазами. Зелёные холмы, пронизанные голубоватым сиянием. Людей, которые проводили руками над полями, и те колосились быстрее. Детей, игравших с огнём, который не обжигал.

«Но пришли другие. Те, кто увидел в этом выгоду. Кто понял: если запретить магию для всех, но оставить для себя — можно стать богами. Они назвали себя стражами порядка. Они говорили, что магия опасна. Что её нужно контролировать. Что простым людям она ни к чему».

Картинка сменилась. Костры. Люди в мешках, привязанные к столбам. Крики.

«Их казнили тысячами. Тех, кто отказывался забыть. Кто учил детей. Кто хранил книги. Магию страшились. Магию проклинали. Ею перестали пользоваться, и канал истончался с каждым поколением, потому что сила требует движения, как река требует течения».

Илания чувствовала эту боль. Эту потерю. Она сама пришла из мира, где магия была точной наукой, где ею владели лучшие. И теперь понимала: её мир был не началом. Он был возрождением после долгого забвения.

«Но не всё уничтожено. Есть места, где сила не ушла. Где она спит, запечатанная теми, кто не хотел отдавать её убийцам. Ищи вход. Там сила ещё жива».

Буквы вспыхнули ярче и погасли.

Илания открыла глаза.

Свеча догорела, фитиль дымил чёрной струйкой. За окном серело небо — близкий рассвет.

Дневник лежал раскрытый на той же странице. Буквы были обычными. Тёмными. Мёртвыми.

Но Илания знала: это был не сон.

Внизу уже было шумно.

Голоса, звон посуды, запах жареной рыбы — таверна просыпалась раньше всего порта. Илания спустилась.

Альдор и Алесий сидели за дальним столом, склонившись над картой. Перед Альдором стояла кружка с водой, перед Алесием — пустая, из-под утреннего отвара. На столе горела свеча — хотя солнце уже заливало залу, здесь, в углу, было темновато.

— Садись, — Альдор поднял голову и кивнул на лавку рядом. — Как раз тебя ждали.

Илания села. Карта была та же, что вчера показывал Торвальд, — с отметками, крестами и пометками, сделанными рукой Альдора.

— Смотри, — он ткнул пальцем в точку на севере, у подножия Серых гор. — «Плачущий утёс». Место, про которое старики в порту шепчутся. Говорят, туда даже звери не ходят.

— И люди, соответственно, тоже, — добавил Алесий. — Ни охотников, ни дровосеков, ни беглых. Пусто.

Альдор провёл линию от Порта Креп на север, вдоль берега.

— Три дня. Может, четыре, если погода испортится или дороги развезёт. Первый день — ещё люди, сёла, тракт. Второй — лес начинается, дичь, глухо. Третий — предгорья. Там уже никого.

— А четвёртый — утёс, — закончила Илания.

Альдор кивнул.

— Что там искать — пока не знаем. Но Торвальд сказал: старые карты отмечают это место как «закрытое». Значит, есть что закрывать.

Илания молчала.

Она знала теперь больше, чем они. Знала про вход. Про силу, которая спит под камнем. Про тех, кто ждёт.

Но рассказывать не стала.

Не потому что не доверяла. А потому что сначала нужно было понять самой. Убедиться, что видение — не игра уставшего мозга. Что дневник не врёт.

— Согласна, — сказала она коротко. — Когда выступаем?

Альдор и Алесий переглянулись.

— Я говорил, — осторожно начал Алесий, — Латии бы отдохнуть. День-два. Дорога вымотала, хоть и не признаётся. Пусть поспит по-человечески, в себя придёт.