Натали Карамель – Сердцеед в Венецианской паутине (страница 28)

— Ваша задача сейчас — стать тенью, — приказал Марко, вставая и забирая книгу. — Никаких лишних движений. Никаких скандалов, визитов, пьяных выходок. Вы — примерные, скучные иностранные аристократы, которые ждут указаний своего короля. Сидите тише воды, ниже травы. Пока я не отведу от вас след, пока для вас не придет вызов из Франции.

В ту же ночь книга исчезла вместе с Марко. А мы остались в палаццо, в котором вдруг стало очень просторно и очень тихо. Это было затишье, но не перед бурей, а внутри ее глаза. Мы ждали.

Неделя прошла в мучительном напряжении. Марко вернулся на третий день, бледный, но довольный.

— Обнаружил. Рвет и мечет. Под подозрением все: слуги, гости, даже его любовница. Но след я кинул. В сторону одного из его кредиторов-генуэзцев. У них свои счеты, они будут грызться друг с другом. У нас есть немного времени. И я сделал, как договорились: письмо ушло с курьером к маркизе де Эгринье. Теперь все зависит от скорости и влияния вашей тетушки.

Этой неделей воспользовалась Катарина. Она, вернувшаяся от синьоры Манферди посвежевшей и немного более уверенной в себе, словно оттаяла по отношению к Оттавио. Возможно, сработала жалость к загнанному зверю, каким он все еще был. Они много времени проводили вместе, главным образом за шахматной доской. И здесь Катарина, к изумлению и ярости Оттавио, была непобедима.

— Шах и мат, — ее тихий голос звучал как приговор.

— Это невозможно! Ты жульничала! — его крик сотрясал люстры.

— Я просто думаю на два хода вперед, синьор Оттавио. Вам стоит попробовать.

Он вскакивал, смахивал фигуры на пол и, багровый от бессильной злости, вылетал из гостиной. Мы уже знали, что будет: в его комнате раздавался грохот падающей мебели, скрежет разбиваемой посуды и приглушенные ругательства. Через полчаса он возвращался, бледный, с идеально уложенными волосами и холодной маской презрения на лице, и требовал реванша.

Впервые застав последствия такого погрома — перевернутый стул, осколки вазы, изодранные в клочья письма — я не сдержался и врезал ему подзатыльник, от которого он едва не приземлился в камин.

— Прибери. Сейчас же. И если я еще раз увижу хоть пылинку не на месте, ты будешь мыть полы во всем палаццо.

С тех пор его ярость находила выход лишь в том, что его губы складывались в тонкую, нитевидную полоску немого презрения ко всему миру. Но он упрямо продолжал играть. Его единственной целью стало победить Катарину. А ее звонкий, чистый смех, раздававшийся после каждой её сокрушительной победы, странным образом наполнял дом чем-то похожим на жизнь и даже радость, отчего Луи язвительно хмыкал: «Смотри-ка, а ведь щенок преображается», — а я лишь отмахивался. Глядя на них, я ловил себя на мысли, что в этой безумной игре появился неожиданный, хрупкий смысл — спасти этих двоих от хаоса, что мы сами и принесли в их жизни.

Прошла еще неделя. Вечером я возвращался от Изабеллы Фоскарини. Она была взволнована и благодарна.

— Он меняется, граф, я вижу! Он стал… тише. Задумчивее. Умоляю вас, не бросайте его, когда вас отзовут. Возьмите с собой. Во Францию. Хоть на год.

Я дал слово. Одно дело — отчитываться перед матерью о проделанной работе, другое — оставить необстрелянного юнца с порохом в крови один на один с венецианскими интригами. Да, мы возьмем его.

Изабелла проводила меня до выхода и на прощание, понизив голос, добавила:

— И поспешите, Леонардо. Тучи над вами сгущаются. Здесь вам становится опасно. Добейтесь от своего короля возвращения.

Ее слова висели в сыром вечернем воздухе, пока я шел по пустынным, окутанным туманом улицам. Фонари мерцали, отбрасывая длинные, рваные тени. Я ускорил шаг, рука сама легла на эфес шпаги. Тяжелая дверь нашего палаццо была уже видна в конце узкого переулка, темный провал в стене, сулящий безопасность.

И не зря.

Из тени глубокого дверного портала соседнего здания на меня набросились двое. Я рванул шпагу из ножен, парировал первый удар кинжалом, отскочил к стене, чтобы не окружили. В этот момент сзади, со стороны канала, подбежал еще один.

— Умри! — кто-то прохрипел.

В свете дрожащего фонаря я увидел лицо того, кто напал спереди, и на миг показалось, что я смотрю в искаженное гримасой ярости зеркало: тот же овал лица, разрез глаз, цвет волос. Поразительное, пугающее сходство, игра слепого случая.

Мозг отказывался верить, на миг показалось, что я сражаюсь с призраком или сошел с ума. Холодная волна ужаса прокатилась по спине — это было противоестественно, словно сама Судьба скривила зеркало, чтобы посмеяться надо мной.

И в этот миг, отбивая очередной удар, меня осенила молниеносная, циничная мысль: его смерть — мой шанс. Шанс исчезнуть, стать призраком, пока настоящие убийцы охотятся на тень. Пусть все решат, что это я лежу здесь в темном переулке. Это даст нам время, которого так не хватает.

Яростная ярость придала мне сил. Я пропустил удар, поймал руку нападавшего и, провернув, всадил ему шпагу под ребро. Он хрипло ахнул и осел. Но в тот же миг острая боль пронзила мне плечо — удар кинжалом сзади. Я крутанулся, пытаясь выстоять, почувствовал удар по голове… и мир уплыл в темноту.

Очнулся я от того, что меня тормошили. Надо мной склонились встревоженные лица городской стражи, а рядом, в луже крови, лежал тот самый мертвый двойник. Шепот одного из стражников долетел до моего затуманенного сознания: «Святые угодники… Да это же граф де Виллар! Убили!»

Слух о моей смерти разнесся по Венеции со скоростью чумы. Марко, появившийся в палаццо почти сразу, как меня туда доставили, лишь мрачно ухмыльнулся:

«Жестоко, но гениально. Судьба сама подбросила тебе козырь, и ты им сыграл. Теперь весь город будет искать убийц графа, а настоящий граф в это время тихо исчезнет. Идеальное прикрытие для бегства».

Я кивнул, и это простое движение отозвалось тупой болью в висках и резким проколом в плече. Каждый мускул ныло, напоминая о том, что смерть была не просто слухом, а вполне осязаемым опытом, от которого меня отделили лишь секунды и слепая удача.

Луи, бледный как полотно, уже накладывал мне повязку на плечо. Рана была болезненной, но не смертельной.

Решение пришло мгновенно. Как только я смогу стоять на ногах, мы бежим. Кто нанял убийц? Лоррен, узнавший о пропаже дневника? Брагадин, нашедший ложный след? Или Король-Солнце, решивший таким жестоким способом разорвать неприятную ему дружбу? Неважно. Оставаться — значило подписать себе и всем нам смертный приговор.

Неделя пролетела в лихорадочных сборах. Доделывались документы, через Марко зафрахтовали быстрый корабль до Марселя. Я лежал, слабый и злой, за мной ухаживала Катарина, чьи глаза стали еще больше от постоянного страха. Оттавио неожиданно оказался незаменим как посыльный и организатор — видимость собственной важности и причастности к большому делу преобразила его. Он уже не был загнанным зверьком; теперь он был заговорщиком, почти авантюристом, и эта роль заставляла его держать спину прямо, а голос — быть тверже. Луи, надев мою маску холодного дипломата, вел последние переговоры, закрывая дела и готовя почву для отъезда.

К концу этого сумасшедшего месяца мы были готовы. В предрассветной мгле четверо «молодых венецианских купцов» тайно взошли по трапу на корабль. Катарину, по настоянию Оттавио, одели в мальчишеское платье и надвинули на глаза капюшон. Его забота, столь неожиданная и искренняя, растрогала даже Луи.

— Гляди-ка, щенок учится защищать, — пробормотал он мне на ухо, пока мы наблюдали, как Оттавио поправлял Катарине слишком длинный рукав.

Я кивнул, с болью в плече опираясь на поручень. Паруса наполнились ветром, и Венеция — прекрасная, коварная, смертельно опасная — начала медленно удаляться, превращаясь в призрачный силуэт из мрамора и тумана.

Мы бежали. Мы везли с собой бывшего врага, спасенную жертву, смертельный секрет и надежду. Но позади оставался враг, обманутый и разъяренный, и слух о моей смерти, который рано или поздно обернется правдой, если мы хоть на секунду забудемся.

Война, как я и предчувствовал, только начиналась. И следующее сражение должно было состояться при дворе Короля-Солнце, где меня уже считали мертвым, а мое возвращение со смертельным секретом могло оказаться последней ошибкой в моей жизни.

Глава 28. Морской бриз и сухопутные тревоги

Четыре дня в открытом море стали странной, вытянутой во времени передышкой, межмирьем между адом Венеции и предстоящей битвой в Париже. Воздух пах солью, смолой и свободой, которой, мы все понимали, на самом деле не было. Мы были в клетке из дерева и парусины, мчащейся к новой, куда более изощрённой ловушке.

Наш маленький отряд раскололся на два лагеря: страдающих и наслаждающихся. Луи, бледнее моего венецианского камзола, лежал на палубе у леерного ограждения, в позе, красноречиво говорящей о полной и безоговорочной капитуляции перед морской болезнью. Он стонал при каждом крене и, кажется, уже молился не о спасении, а о скорейшей смерти.

— Я ненавижу воду, — хрипел он, зажмуриваясь от очередного порыва ветра. — Ненавижу корабли, ненавижу рыбу, ненавижу Нептуна, Посейдона и всех их водяных родственников. Зачем люди вообще покинули сушу? Это была роковая ошибка.

На другом конце палубы царила совершенно иная атмосфера. Оттавио и Катарина, облокотившись на борт, смотрели на рассекающий воду форштевень и играющих в кильватере дельфинов. Морской ветер румянил их щёки, а в их глазах впервые за долгое время появился не страх, а любопытство. Для них это было приключение.