Натали Карамель – Сердцеед в Венецианской паутине (страница 29)

— Смотри, Катарина! Вон там, кажется, медуза! — воскликнул Оттавио, и в его голосе звучала непритворная живость.

— Похожа на летящий кринолин, — улыбнулась она в ответ.

Оттавио на секунду задумался, глядя на уплывающую в глубину студенистую тень.

— Знаешь, я никогда не видел моря, — признался он неожиданно просто, без привычной бравады. — Венеция — это каменная ловушка, лабиринт из каналов и сплетен. А это… — он широко взмахнул рукой, очерчивая горизонт, — это свобода. Кажется, отсюда можно доплыть до края света.

Катарина молча кивнула, и в её глазах мелькнуло понимание. Они оба были беглецами, и этот бескрайний простор был для них символом надежды.

Я наблюдал за ними, прислонившись к мачте и стараясь не двигать раненым плечом. Вид их странной, зарождающейся дружбы действовал успокаивающе. Луи, открыв один глаз, мрачно проворчал в мою сторону:

— Предатели. Цветы жизни на проклятой солёной жиже. Я им сейчас устрою цветение… — Он попытался приподняться, но очередная качка заставила его снова бессильно обрушиться на палубу с тихим стоном.

Я усмехнулся и подошёл к нему, присев на корточки.

— Держись, друг. Осталось всего ничего.

— Лео, я умру. Похорони меня на суше. В крайнем случае, выбрось за борт, но так, чтобы меня обязательно съели. Я не хочу быть похороненным в этой… этой жидкой бесконечности.

Его комедийные страдания разряжали обстановку, но не могли заглушить главный вопрос, витавший в воздухе: что ждёт нас в Марселе?

Вечером того же дня, когда Луи на время пришёл в относительное человеческое состояние, мы собрались в тесной каюте.

— Итак, план, — начал я, разложив на столе грубую карту Франции. — Мы — политические преступники. Официального вызова я не дождался. Король, скорее всего, уже получил известие о моей «смерти» и, быть может, даже вздохнул с облегчением.

— Значит, нам нельзя появляться в Париже под нашими именами, — заключил Луи, с наслаждением глотая глоток вина, который, кажется, впервые за день оставался у него внутри. — Нас либо арестуют на подступах к городу, либо тихо прирежут в первом же тёмном переулке. Слуги Лоррена вездесущи.

— Первое убежище — не Париж, — сказал я, тыча пальцем в карту. — Здесь. Имение Елены, моей жены. Оно в Нормандии, в стороне от главных дорог. Тетушка уже должна была получить послание и понять, что к чему. Там мы сможем перевести дух, сменить одежды и… разработать дальнейший шаг.

— А как добиться аудиенции с королём? — спросил Оттавио, с непривычным рвением вглядываясь в карту. — Если вы нежелательная персона…

— Есть только один человек, который может провести кого угодно куда угодно, минуя все официальные каналы, — Луи хитро улыбнулся и посмотрел на меня.

Я кивнул.

— Мадам де Монтеспан. Она обожает скандалы, интриги и всё, что может потешить её тщеславие и подчеркнуть её влияние. Известие о том, что я жив и вёз с собой сенсационные доказательства против кардинала де Лоррена, будет для неё лучшим развлечением после бала. Она получит мне аудиенцию. Я в этом уверен.

— Рискованно, — поморщился Луи. — Фаворитка переменчива. Если король намекнёт, что моё воскрешение его не радует, она первая же велит повесить нас на воротах Версаля.

— Другого пути нет. Мы должны играть ва-банк, — я откинулся на спинку скрипящего кресла. — Мы прибудем в Марсель под видом купцов. Оттуда — разными дорогами, малыми группами, в Нормандию. Встреча в имении Елены.

— А как мы узнаем, что имение не под наблюдением? — спросил Оттавио, и в его голосе впервые прозвучала не праздная любознательность, а неподдельная озабоченность. Он учился мыслить категориями заговора.

— Тетя Элиза, — односложно ответил я. — У нее есть свои люди в порту. Они должны встретить нас и доложить обстановку. Если будет малейший признак опасности, мы изменим маршрут. У меня есть ещё два контактных дома в Провансе.

Луи мрачно хмыкнул: «Отлично. Значит, нас либо убьют в Марселе, либо по дороге в Нормандию. Замечательный выбор». Но он уже изучал карту, прокладывая в уме самый быстрый и незаметный путь на север.

В каюте воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом корабля и плеском волн за бортом. План был шатким, как наша качающаяся палуба, но другого не было.

Позже, когда все разошлись, я остался один на палубе. Ночь была ясной, небо — усыпанным бесчисленными бриллиантами. Я смотрел на север, туда, где осталась моя Франция. И моя Елена.

Сердце сжалось от внезапной, острой тоски. Её образ встал перед глазами так ясно, будто она стояла здесь, рядом: тихая улыбка, тёплый взгляд, спокойствие, которое она умела дарить одним своим присутствием. Я скучал по ней каждую минуту всех этих долгих месяцев.

Всё, что я делал, всё, через что прошёл — ради того, чтобы вернуться к ней. Чтобы наш дом был нашей крепостью. Теперь же я вёз с собой не только надежду на победу, но и смертельную опасность.

«Держись, моя любовь, — мысленно шептал я в ночь, обращаясь к ветру, который, как мне хотелось верить, долетит до неё. — Я почти дома».

Я не знал, что ждало её в Париже. Здорова ли она сейчас? Что ей рассказывали о моей «смерти»? Мысль о её слезах была для меня мучительнее венецианских кинжалов.

Я стоял так долго, пока холод не начал проникать под плащ. Впереди была буря при дворе, но сейчас, под этим бесстрастным звёздным небом, я позволял себе быть просто мужем, который очень сильно скучает по своей жене и надеется, что с ней всё хорошо. Это была тихая, личная молитва, единственная точка опоры в надвигающемся хаосе.

Завтра мы будем в Марселе. А там — начнётся война.

Глава 29: Твёрдая земля под ногами

Марсель встретил нас оглушительной какофонией порта. После морской тишины гам докеров, крики торговцев, пронзительные вопли чаек и запах рыбы, чеснока и смолы обрушились на нас, как физическая стена. Но для меня это был не шум возвращения на родину, а гулкий гонг, возвещавший начало нового, ещё более опасного раунда игры.

Луи, едва ступив на шаткие мостки причала, поцеловал шершавый камень с почти религиозным благоговением.

— Земля! — выдохнул он, и краска жизни уже заливала его побледневшее за время качки лицо. — Прекрасная, твёрдая, неподвижная земля! Клянусь, я никогда больше с нее не сойду!

Его искренняя, почти детская радость была единственным светлым пятном в моём мрачном настроении. Я не разделял его восторга. Эта земля была для меня полна старых ран и новых ловушек. Мы были не триумфаторами, а беглецами, ступившими на вражескую территорию под покровом слухов о моей смерти.

Нас быстро нашли. К нам протиснулся невысокий, коренастый человек в потертом, но опрятном камзоле, делая вид, что проверяет канат.

— Погода в Нормандии нынче ветреная, — бросил он бесстрастно, не глядя на нас.

— Мы предпочитаем избегать сквозняков, — откликнулся я на условный знак, который нам передал Марко.

Человек кивнул почти незаметно.

— Повозки ждут на северной окраине, у таверны «Три рыбы». Дорога чиста.

Он растворился в толпе так же внезапно, как и появился. Люди тети Элизы сработали чётко. Это вселяло слабую, но надежду.

Путь в Нормандию занял несколько дней. Дорога казалась бесконечной. Каждый скрип колёс, каждый шаг лошади приближал меня не к дому, а к горькому напоминанию о моём положении. Я возвращался не в Шато де Виллар, где мы с Еленой провели те два коротких, украденных у судьбы дня после свадьбы. Не в место, где осталась её тень. Я ехал в имение де Вольтер — часть её наследства, поместье, в котором она никогда не жила, которое видел лишь пару раз в жизни. Это был не дом, а безопасная ячейка в огромном улье, который плела моя тетушка.

И вот, наконец, знакомый по описанию поворот. Высокая ограда из темного камня, не столько замок, сколько солидное, хорошо защищённое поместье. Чужое место. Я смотрел на него без радости. Это была не крепость, а укрытие. Потайная клетка для человека, которого официально не существовало.

Ворота отворились после недолгого переговора Луи со стражником. Нас встретила не толпа слуг, а всего несколько человек во главе с пожилой, сухопарой экономкой с ключами у пояса. Мадемуазель Клер. Её лицо, обычно непроницаемое, дрогнуло от изумления и… испуга.

— Месье граф! Вы… вы живы! Мы получили известия… ужасные известия…

— Они ошиблись, мадемуазель, — холодно пресёк я её. — Но для внешнего мира граф де Виллар мёртв. Запомните это. Любая оплошность будет стоить дорого.

Её испуг сменился почтительной, но напряжённой собранностью. Она молча кивнула. Слуги были малочисленны и сдержанны — как и полагается в доме, где настоящая хозяйка отсутствует годами. Люди тети. Её тихая армия.

Я вошёл в холл. Высокие потолки, дорогая, но строгая мебель, портреты незнакомых мне предков де Вольтеров по стенам. Всё было безупречно чисто, пахло воском, травами и… абсолютной, звенящей пустотой. Здесь не было ничего от неё. Ни намёка на её присутствие, ни отголоска её смеха. Это было просто место. Убежище. И в этой отстранённости была своя горькая правота. Я не ждал её здесь и не увидел. Мои воспоминания о ней были навсегда привязаны к нашему шато, откуда меня выдернули по приказу короля, а её, тремя днями позже, увезли в Версаль.

Меня проводили в кабинет. Комната была просторной, но безличной. На столе лежали свежие карты, чернильница, бумага — всё необходимое и ничего лишнего. Всё для работы, ничего для жизни.