Натали Барелли – И тогда я ее убила (страница 33)
— Умоляю, ничего не объясняй. Будто я не знаю. Меня тоже это беспокоит. Сама давно голову ломаю, но без толку. Я даже собиралась позвонить тебе с тем же вопросом. Значит, она тебе тоже не сказала?
— Ох. — Я по голосу слышу, как она разочарована. Могу поспорить, ей пришлось сдерживаться, чтобы не позвонить мне раньше, пока это было еще неприлично. Например, до интервью в «Открытой книге». — Нет, — добавляет Ханна, — хотя было довольно дико. Странно предложить такое выступление и не объяснить, чему оно посвящено.
— Полностью с тобой согласна. Если честно, меня это немного тревожило, но Беатрис пообещала объяснить все утром перед программой. Ей бы в любом случае пришлось поставить меня в известность, раз нам предстояло совместное выступление. Подозреваю, у нее возникла идея написать вместе книгу.
— Правда? — тянет Ханна — у нее получается «пра-а-а-вда-а?» — и снова замолкает, вероятно обдумывая мои слова. — Совсем на нее не похоже, — наконец произносит она.
— Наверное, мы теперь уже никогда не узнаем, в чем было дело. — Мне хочется, чтобы она оставила меня в покое. Я устала от этого разговора. — Ханна, прости, но я сейчас с Фрэнки, и, наверное, мне придется тебя отпустить, — говорю я печально.
— Конечно-конечно, извини.
— Нет, это я должна извиняться. Хотела бы помочь, но, к несчастью, так же не в курсе, как и ты. Если до чего-то додумаюсь, поделюсь с тобой, и ты тоже так сделай, ладно?
— Пока ты не убежала: я еще по одной причине тебе звоню.
— Да?
— Я начала разбираться с бумагами Беатрис — боже, это просто ужасно, очень угнетает, но обязательно нужно сделать. Она была замечательным писателем и замечательным человеком — ой, извини, что-то меня не в ту степь понесло.
«Это точно», — думаю я, но вслух заявляю:
— Ничего, все нормально, я понимаю.
Мне приходит в голову, что она хочет дать мне на память одну из вещей Беатрис. Джордж не упоминал о завещании, хотя прошло слишком мало времени. В любом случае сомневаюсь, что Беатрис мне что-то оставила, учитывая обстоятельства.
— Ладно, я просто пытаюсь сказать, что разбираю ее бумаги. — Ханна снова колеблется. Эмоции у нее явно зашкаливают, раз она вот так повторяется. Если она захочет что-то мне вручить, возможно оригинальную рукопись одной из книг Беатрис (уверена, Ханна сочтет это уместным, возможно, даже чутким жестом), я с благодарностью приму дар, и мой голос будет дрожать от волнения — еще бы, ведь у меня появится нечто очень личное, принадлежавшее некогда Беатрис. А на лишней бумаге всегда можно написать список покупок. Я сдаю макулатуру, потому что это заставляет меня почувствовать себя очень добродетельной. А Ханна продолжает: — И я обнаружила нечто… странное. Хочу спросить тебя об этом.
Я напрягаюсь и застываю, как почуявший запах пес.
— Спрашивай.
— Это набросок сюжета, даже не совсем так: очень грубое приближение, пара исписанных листов. Даже не знаю, почему они в кабинете. Она никогда не показывала мне их, хоть и должна была дать прочитать, получить обратную связь, так сказать. — Я слышу, как Ханна судорожно вдыхает раз, другой, вроде бы собираясь заплакать. Может даже, она уже плачет. — Знаешь, мы с ней обсуждали ее идеи, говорили о планах… — Она шмыгает носом.
Неделю назад я поверила бы ей без вопросов. Но сейчас, когда я знаю, какой в действительности была Беатрис, сама мысль о том, что она при всем ее нарциссизме, снобизме и высокомерии консультировалась с Ханной о плане повествования или о стиле, вызывает у меня желание неприлично расхохотаться. Если в проживании смерти близкого человека действительно не избежать стадии отрицания, значит, Ханна сейчас целиком и полностью в ее власти.
— В любом случае я просто даже и не знаю, как сказать…
«Да выкладывай уже, Ханна!»
— Но все это ужасно похоже на «Бегом по высокой траве».
ГЛАВА 23
Я застываю и лишаюсь дара речи. Потом прихожу в себя и выпаливаю:
— Не знаю, почему эти заметки у тебя. — Тут возвращается Фрэнки и садится на свое место. — Но знаю, откуда они взялись.
— Знаешь?
— Конечно. Она же помогала мне, помнишь? Боже, кажется, это было так давно! — Для пущей убедительности я всхлипываю. — Я приходила к ней домой, и мы вместе работали. Я дала ей записи с канвой романа. Там мой почерк?
— Совершенно точно — ее.
— Она писала черновики вместе со мной. Показывала, как собрать повествование воедино, придать ему законченную форму. Можешь себе представить, что она для меня сделала? Ханна, я никогда не смирюсь с тем, что ее не стало. Услышала об этих записях и снова не в себе.
— Ага. Понимаю. Вот только…
— Да?
— Заметки были в старой папке, с другим обрывками текстов, клочками бумаг и так далее. Странно, что там оказались настолько свежие записи.
— Не знаю, что тебе сказать, но это именно пометки от наставника. Так оно и есть. — Воспоминание заставляет меня хихикнуть. — Ты их сохрани, они когда-нибудь станут ценными, — добавляю я.
— Нет-нет, они твои. Я верну их тебе.
«До чего хорошая идея», — мелькает у меня в голове.
— Прости, что пришлось поднять эту тему. Понимаю, насколько тебе тяжело.
— Еще как тяжело. Ну ничего, Ханна. Мне и правда хотелось бы получить эти заметки на память. Если пришлешь мне их по почте, буду очень благодарна.
— Конечно. Что ж, на этом буду прощаться. Приятно было поговорить с тобой, Эмма.
— А мне — с тобой, Ханна. Давай в ближайшее время еще созвонимся.
«Нет».
После этого я не слишком много думала о разговоре с Ханной. Он состоялся всего несколько дней назад, и я полагаю, что она пришлет мне заметки, как мы договорились, и делу конец. Так что я во всех отношениях достаточно спокойно себя чувствую — размышляю, что надеть на церемонию вручения Пултоновки, просматриваю сайты с недвижимостью, потому что нам давно пора переехать, — когда телефон разражается знакомой мелодией. Пришло сообщение от Фрэнки: «Немедленно включи новости!»
Я тянусь за пультом и включаю телевизор в кухне.
— …В связи со смертью известной писательницы Беатрис Джонсон-Грин. Сегодня утром мы поговорили с заместителем старшего инспектора Прайсом.
— Господин заместитель, не могли бы вы сообщить, почему сейчас, пока мы с вами беседуем, полиция опрашивает Джорджа Грина?
Боже милостивый! Джорджа? Я снова беру пульт и прибавляю звук. Кожу головы покалывает, мне становится зябко.
— Скажу предельно ясно: мистер Грин помогает нам в расследовании. Ничего больше на этой стадии я добавить не могу.
— У вас появились основания подозревать, что обстоятельства кончины госпожи Джонсон-Грин не так просты, как изначально предполагалось? Ее смерть объявили несчастным случаем. Или найдены какие-то свидетельства обратному?
— Послушайте, я пока не готов вдаваться в детали. Мистер Грин помогает нам в расследовании, и это все, что я могу сообщить. Спасибо.
— Спасибо, господин заместитель старшего инспектора.
Интервью завершается, уступив место ведущему.
— У нас есть еще информация от Хуаниты Санчес. Хуанита, вам стали известны какие-то новые подробности?
— Да, Джон. Сосед, проживающий этажом ниже под Беатрис Джонсон-Грин, как раз выходил из дому, чтобы отправиться в загранпоездку, и, похоже, слышал, как кто-то вошел в квартиру писательницы. Насколько я понимаю, сосед выносил на лестничную клетку багаж и отчетливо — я цитирую: «отчетливо» — слышал, как кто-то наверху открыл дверь и вошел. А поскольку до сих пор считалось, что на момент падения с лестницы госпожа Джонсон-Грин находилась в квартире одна, эта информация ставит под сомнение первоначальную версию ее гибели.
Нет-нет-нет-нет! Не было никакого соседа. Я действовала очень осторожно, никто не мог меня услышать. Она врет. Врет!
— Итак, Хуанита, получается, что у человека, который вошел в квартиру госпожи Джонсон-Грин, был ключ?
— Да, Джон, похоже на то. Кто-то предположительно проник в апартаменты писательницы, открыв дверь ключом. Сосед, о котором идет речь, не обратил на это особого внимания, вышел из квартиры и встретил внизу госпожу Джонсон-Грин, которая ждала лифт, чтобы подняться к себе.
— Известна ли нам личность этого человека? Того, который проник в квартиру госпожи Джонсон-Грин прямо перед ее возвращением.
— Нет, Джон, она остается загадкой. До сих пор мы опирались на утверждение Джорджа Грина, что он, придя домой, нашел жену мертвой, но теперь кажется, что в этой истории все не так просто.
— Опознал ли сосед Джорджа Грина как вошедшего в квартиру?
— Насколько мне известно, Джон, нет, пока ничего подобного не произошло. Мы не знаем о вошедшем ничего определенного, нам лишь поступила информация, что у него был ключ. Сейчас Джордж Грин находится в отделении полиции на опросе. Это все, что нам сейчас известно.
— Спасибо, Хуанита. Мы будем следить за развитием событий и держать вас в курсе.
Я выключаю телевизор и швыряю пульт в стенку. Сажусь на диван и шлепаю обеими ладонями по журнальному столику. И снова, громче, и еще раз. Потом прячу лицо в ладонях и давлю ими крик, сжимая зубы, а все тело деревенеет от страха и чувства безысходности.
Я где-то прокололась. Но могло ли такое случиться? Нет, все это ложь, никто не мог слышать, как я вошла. Я была так осторожна! Это просто попытка устроить шумиху, привлечь внимание. Таковы уж люди, им нравится, когда их замечают. Не может быть, чтобы сосед меня услышал. Я была осторожна. Так осторожна! Что же теперь делать?