Натали Абражевич – Дитя чумного края (страница 6)
— А Зорг-то наш мозгами тронулся под Биргела́у, слышали?
— Так знамо дело, он же был из шепчущих, а маги там тогда устроили такое…
— Да в жопу бы их, этих магов! Натворят — а добрый брат — вон че…
— Ну ты за языком-то последи!
— Да ладно, все свои…
— Хер с этим Зоргом, вы про Матца слышали? Этот подох, когда клеща из зада выдрал, представляете?
— Да ну! Как так?
— А вот… Весь Полуостров с ним прошли, с паскудником, в такой он жопе выживал… и че? Уж подъезжали к Парвенау, он клеща на зад поймал! Ну, выдрал, знамо дело, дальше поплелись… А дырка эта нагноилась у него — так он за пару дней от лихорадки сдох!..
Дальше, на самом солнцепеке, высились позорные столбы — почти все занятые. На ближний забралась наглая крыса и щекотала длинными усами лысину закованному мужику — тот дергал головой, но тварь согнать не мог, лишь шею натирал; возле другого группка молодых серых плащей пинала сопляка себе под стать: “Подумаешь теперь пять раз, прежде чем ссать в костер!”.
Ну а уже на выселках, подальше от всех остальных, держали связанных еретиков. Не знатные — тем бы небось навес соорудили да оставили чего кроме уж насквозь проссанных вонючих нидерветов да дырявых хемдов. И не пытали бы — за целых и здоровых выкуп-то небось побольше будет…
Крики сносило в лес, да и не разобрать за гомоном шумного лагеря; только и видно, что целительница там при них — чтобы не сдохли раньше времени. Девка хоть молодая, да умело раны затворяла. Йотван невольно фыркнул про себя: а неумелых не осталось-то поди.
— Брат Йотван… — тихо позвала малявка. Она смотрела в точности туда же, взгляд не отводила; в глазах, казалось, видно было отражение в огромном блике: на самодельной дыбе мужичонке вывернуло руки из суставов. — А почему здесь ваши, орденские, сидят ранеными, если тетенька та так умеет?
Девка теперь лишь задрала лицо, точно ему в глаза уставилась. Он тихо проклял про себя тот день, когда Духи послали ему любопытного ребенка — хуже кары нет.
— Да потому, что эта “тетенька” — как и все остальные, сука, “тетеньки” целительницы — так лихо может только раны затворять, и то поверх штопать приходится, чтобы не расходились. А с остальным у них там сложная наука колдовская, без пары бочек пива хрен проссышь. Одних спасают от небытия, ну а иным толком помочь не могут. Вот если выучишься в полусестры, будешь в госпитале помогать, тогда, может, чего узнаешь.
— А-а-а…
— Пасть закрой, муха залетит. И задом шевели, — и он шагнул под сень высокого шатра.
Девчонка стушевалась и зажалась: ей непривычно, он не говорил раньше так грубо. Только умишка-то достало, чтоб понять: лучше сильней не раздражать — и она заспешила следом в полумрак шатра.
Он сам заметил, что мгновенно подцепил привычную манеру речи — и прежде-то великим мастером словесности не слыл, только и мог, что Книгу прочитать, а на войне и вовсе приучился не задумываться, всех херами крыть. Пока шел по глуши, вроде бы вспомнил речь нормальную, а тут, да еще взвившись чуть… Переживать об этом он не стал, рукой махнул — не сахарная эта девка, попривыкнет.
Лишь только против света дня казалось, что в шатре темно; на самом деле сумрак разгоняло множество магических огней — мертвых и неподвижных по сравнению со светом настоящим и живым. В густой застойной тишине от них делалось жутко.
Девка, разинув рот, смотрела, как они парят, как блеклая белесая голубизна расцвечивает все в свои оттенки. Йотван пихнул ее в загривок, чтоб не отставала.
Шатер был почти пуст — без малого все раненые вышли кости греть, а полусестры отдыхали где-то по углам, укрытые тенями. В игре зловещих резких контуров не сразу можно было различить почти что неподвижный силуэт целительницы — одни глаза скупо следили за вошедшими.
Орденский плащ скрывал грузное тело; сразу над воротом — мясистый второй подбородок, выше — морщины и уродливые старческие пятна. Седые волосы в магическом свету казались синеватыми, а неживые неподвижные глаза — еще мертвей и неподвижней наколдованных огней. В старухе жизнь едва ли теплилась.
— С запада? — только и спросила она безучастно.
Йотван кивнул и подтвердил. Девка из-за его спины разглядывала то целительницу, то парящих светляков. Рыцарь не удивлялся ее поведению и сдерживался, чтобы не отвесить подзатыльник — для мелюзги, росшей в селе, обыкновенную колдунью встретить — дело необычное, а уж целительницу… С таким-то редким даром они все наперечет.
Особенно теперь.
Йотван на миг задумался, скольких сестер похоронили те из них, кто возвратился с Полуострова.
Старуха девку вовсе игнорировала, Йотвана поманила пальцем. Он морду искривил с такого обращения, но промолчал — эта, под черным ватмалом с зеленым пламенем, женщина знатная, а не безродная сопля, едва ли разменявшая третий десяток, как те серые плащи. И пусть по ней и не сказать, какой же из семи Великих Домов Лангелау породил ее, а все-таки кому-то из них она верная дочь.
А впрочем, из шести. Вряд ли бы женщину из Мойт Вербойнов посадили здесь — найдется ведь какой-нибудь озлобленный брат, слишком много видевший на их земле, и слишком много там оставивший… Целительницами вот так раскидываться Орден бы не стал.
И Йотван молча подошел, не пререкаясь. А женщина, въедливо щурясь, пальцы сжала на его руке — хватка до боли цепкая и резкая, точно у сокола. И он почти ждал боли от когтей — но вместо этого целительница его отпустила чуть ли не брезгливо.
— Здоров, — угрюмо буркнула она. — А девка что?
— Девка из Мойт Вербойнов.
Женщина подняла глаза.
— Ну и зачем ты ее притащил? Как будто мало этих нечестивцев набежало с Полуострова.
— Оттуда набежали орденские братья, не побоявшиеся ради веры поднять руку на родную кровь. Все нечестивцы догнивают там, среди чумы и мертвецов.
Целительница пропорола его взглядом и не стала отвечать — к малявке потянулась. Та ближе не шагнула — жалась в стороне, едва ли не скулила; опасалась. Йотван не церемонился: еще раз хлопнул по загривку, подтолкнул — и девка пролетела в руки женщине, не пикнула, только лишь зыркнула. В глазах снова не осень — пламя. Очень злое.
Когда целительница цапнула ее за руку, девчонка зацепила на губе чешуйку и оторвала; на ранке набежала кровь. Зато не пискнула, ни когда пальцы сжались чуть не до кости, ни когда женщина вдруг дернула наверх рукав затасканной дырявой котты, и жесткая ткань содрала с нарыва корку ссохшегося гноя.
— Здоровы оба. Этой рану вычищу — и уходите.
Йотван почти не обратил внимания на тон целительницы; девке удивился. Он раны до сих пор не замечал: рукав-то длинный, без того весь грязный — пятно очередное видел, да и Духи с ним, а сама мелкая не жаловалась.
— Чего не говорила-то?
Девка, нахохлившись, молчала, а он почувствовал себя ужасным дураком и только больше взвился.
Целительница медленно переводила между ними снулые глаза и доставала нож и чистое тряпье. С мелкой не церемонилась — в пальцах зажала руку, как в тисках, взялась за дело, и голову не подняла, ни когда девка затряслась с испугу, ни когда та заскулила. Стерпела, впрочем, все равно достойно: не рыдала и не ныла, не пробовала вырваться, только еще сильнее губу закусила.
Женщина под конец стянула края раны магией, повязку туго наложила и взглянула строго. В тусклых глазах вдруг что-то шевельнулось, дрогнуло, и она, быстро отвернувшись, сунула девчонке что-то в руку.
— На. Заслужила. Умница, — слова целительница то ли выкаркала, то ли выплюнула. Голос — черствый, словно корка на лежалом хлебе.
Мелкая удивленно рассмотрела небольшой кусочек сахара на собственной ладони — быть может, с ноготок. Сначала не поверила, взглянула с удивлением, но после мигом сунула за щеку.
— Шпашибо, гошпожа! — и она заполошно поклонилась.
— Чего это ты вдруг расщедрилась? — больше чтоб раздражение стравить влез Йотван.
— С запада сахарные головы мешками прут. Поискрошили больше половины — вот и оставляют нам в подарок, — холодно отчеканила целительница.
Йотван едва ли представлял того, кто стал бы ей чего-нибудь дарить, но опускаться до настолько мелкой склочности не стал.
— Где тут пожрать и переночевать? — спросил он вместо этого.
— Жри у любого кашевара. А заночуй на дальнем берегу, там уже встал отряд. А еще лучше — не торчи тут, дальше отправляйся. В любой момент какая-нибудь тварь заразу да приволочет, — она цедила слова скупо и презрительно, даже не пробуя скрывать, что хочет, чтобы Йотван с девкой убрались скорее.
Он и сам рад — кивнул из вежливости, прочь пошел, и мелкую с собою поволок — та еле успевала пятками перебирать, подладиться под шаг все не могла. Уже на улице споткнулась, да чуть носом конское дерьмо не пропахала — еле успела выправиться, только сахар выплюнула ненароком.
И она замерла, уставившись на крошечный кусочек белизны среди уже заветривающей лежалой кучи. По неподвижности и по глубокому дыханию легко понять — удерживается, чтобы не зарыдать.
— Все, проворонила свою подачку — пасть дырявая, — лениво бросил Йотван. — Шевелись.
Она поволоклась за ним, но взгляда от кусочка сахара так и не отвела.
На дальний берег от кордона навели мостки — небрежные, кривые, ненадежные. Девка по ним шла боязливо, оступилась под конец — благо, уже на мелководье в камышах. Лягушек распугала, ногу промочила — и тем и отделалась — сущая ерунда. Но она все равно шла дальше тихая и хмурая — даже сильнее, чем после того, как выплюнула сахар.