Натали Абражевич – Дитя чумного края (страница 26)
Фирмарий всегда полнился особой атмосферой, залежавшейся под сводом стрельчатого потолка. Даже в моменты суеты казалось, что вокруг царил покой, и никакая беготня не прогоняла его из углов и арочных пролетов меж нервюр.
Так было и теперь. Просторный светлый зал делили занавеси, колыхающиеся на сквозняке, меж них порой мелькали силуэты. Снизу, из предместий долетал бой мельничных колес.
Йотван запыхался пока бежал — с другого конца замка вышло далеко. Он чуть затормозил в дверях, чтоб отдышаться, и углубился в марево занавесей, зло откидывая их с пути.
Его ждала паскудная картина: Йишка лежала слабая и хнычущая, явно чем-то одурманенная, руки ее, забинтованные, примотали к койке, а целительница медленно возилась с терпко пахнущим компрессом на лице. Рядом сидела Вельга, помогала той.
— Что с ней случилось? — Йотван подошел поближе.
Под компрессом вспухли волдыри, огромные и желто-водянистые, закрывшие собой весь глаз. Один или два содраны.
Женщины посмотрели на него. Целительница — утомленная, а Вельга — как обычно напряженная и нервная.
— Додумалась смотреть в коровий пастинак, точно в подзорную трубу.
— Небось кто из приютских подучил, — добавила целительница. — По весне все время с ним играли, только прошлогодний-то он безобидный.
Вельга чуть поморщилась.
— К тому же им-то достает мозгов хотя бы уж не прислонять, а эта прямо к глазу прижимала.
— Какая сука ей такое подсказала?
Женщины уставились на Йотвана — одна с заметным скепсисом, вторая — с раздражением.
— А нам откуда знать?
— Да и какая разница. — Вельга небрежно убрала с колен плошку с раствором. — Ей-то чем поможет, если и найдешь?
Йотван присел у койки, тронул узкую полоску кожи между рукавом и толстыми повязками, сжал зубы.
— Привязали-то зачем?
— Чтоб волдыри не содрала.
Он помрачнел еще сильней. Глаз на лицо увечной дурочки больше не поднимал.
— И что с ней будет?
— Ничего хо…
— След останется. — Целительница перебила Вельгу. — Постараюсь сделать так, чтоб небольшой, но многого не жди. Зрение… может и удастся сохранить, не знаю. Но валяться ей здесь долго, только волдыри будут сходить декады полторы. Будь кто другой, я, может быть бы, залечила да и отпустила, только этой-то не объяснишь, чтоб не сдирала корки, не чесала шрамы и вообще не трогала. Так что пускай лежит тут под присмотром.
Она смотрела Йотвану точно в лицо, открыто и спокойно. Тот смотрел в ответ. И сдерживался, чтобы то ли не перевернуть здесь все вверх дном, то ли чтоб не завыть.
Гертвиг сидел, подставив лицо солнцу — оно стало мягче и приятнее по осени. Нагретая стена фирмария уютно грела спину, ветер гладил щеки и ресницы. Из окна летели голоса.
Вельга, устало вытирая лоб, вышла на улицу, вдохнула и прижмурилась. Гертвиг ленился даже взгляд скосить — и без того прекрасно узнавал жену.
— Зачем ты его выгораживаешь? — спросил он негромко.
Он слышал все, что делалось в фирмарии — от криков слабоумной девки до негромких разговоров — слышал, и пожалуй даже упивался тем, насколько же ему плевать. Густое безразличие и отрешенность сделались ему надежными друзьями, и он высоко ценил их верность — стоило им хоть на миг исчезнуть, становилось очень плохо.
— Мальчишка должен приучаться сам нести ответственность, — добавил Гертвиг. — Даже если он и правда не специально.
Вельга не спешила отвечать. Стояла на крыльце, приглаживала волосы и щурилась. Приблизилась, остановилась рядом — так, чтоб не коснуться трости, на какой он сцепил руки. За годы расходиться так и не сумел — в итоге просто плюнул и сроднился с тростью. Когда наплевать на все — не так уж унизительно.
— Он уже получил свое, — сказала Вельга наконец. — С декаду не присядет, маленький стервец. А остальным знать нечего — хотя бы не сейчас, когда твои здесь, на капитуле. Быть может, все-таки уговорю их его взять. Пусть учится на родине, в семье, как и положено ему по крови. Заодно подальше от войны. И нам бы с ним уехать было хорошо — болтают, что в низах пошла чума.
— Мы не поедем, — монотонно отозвался Гертвиг.
Первые пару лет он бы не смог, хотя приехавшие на капитул родственники думали об этом, а после разговоры поутихли, и он тоже не напоминал — слишком привык, прижился, примирился с жизнью жалкого калеки здесь. А в Шестиградье все будет иначе, и, пожалуй, он боялся, что опять столкнется с памятью о прошлой жизни, в какой он был юным, бойким и здоровым. Здесь она уж не тревожила.
— И Йергерта они не заберут, — продолжил он. — Он получается облатом, за какого они не отдали ни единой пфеньки — кто ж откажется? Он их устраивает — каждый год взахлеб смотрит им в рот, на все готов, и никаких обид, что его отослали прочь от дома. Замечательно.
Вельга угрюмо уперла руки в бока.
— Он тут живет не ту жизнь, что ему положена. Мотается на побегушках, точно говно в проруби, а должен бы все время тратить на мечи, коней и соколов. Тебе-то самому не унизительно, что твой наследник вот так вот живет?
— Чего наследник? — безразлично хмыкнул Гертвиг. — Младший сын младшего сына, уже я не претендую в Шестиградье ни на что, а он тем более. Ты думаешь, мне было бы позволено взять тебя в жены, если бы был шанс хоть что-то получить? Пусть Йергерт дальше несет чушь про замок далеко на юге, какой никогда не видел, и не думает считать его своим.
При нем мальчишка этого не говорил, но он нес чушь и про еще один далекий замок, Гертвиг знал — проклятый Линденау в краю лип, какой, как Йергерту казалось, что-то у него отнял. И про девчонку, что оттуда родом.
Гертвиг выбирал из раза в раз не слышать этих слов. Не вспоминать. Не думать. Не терять спокойствия и безразличия, чтобы потом не просыпаться по ночам от ощущения, что по ногам бежит в точности как тогда; от страха, что проснется снова там.
— О чем с тобою говорить! — Вельга с досадой хлопнула рукою по бедру. — Я обсужу все с братом Бурхардом — все больший прок.
— Ну обсуди, — Гертвиг давно уже ни с кем не спорил — ни к чему. — Он скажет тебе то же, что и я.
Она лишь фыркнула и не ответила — молча ушла.
Гертвиг прижмурился покрепче и откинулся назад сильней. Нагретая стена уютно грела спину, ветер гладил лучи солнца на лице. Из приоткрытого окна летели голоса, возня.
Он задремал.
Глоссарий
Барбака́н — фортификационное сооружение, вынесенное за периметр основных укреплений. Чаще всего выглядит как приземистая башня, стоящая по противоположную от крепости сторону рва.
Фа́хверк — характерный тип средневековой архитектурной конструкции, состоящий из деревянного каркаса, заполненного различными материалами. Деревянный каркас оставался видимым, а стены между балками белились.
Гонгфе́рмер — человек, вычищающий выгребные ямы.
Хо́хбург — досл. “верхний замок” (нем.); основная часть замкового укрепления с домом конвента в противоположность форбургу.
Великий Комтур — орденский чиновник, заместитель Верховного Магистра, глава резиденции Верховного Магистра.
Главный госпитальер — орденский чиновник, ведающий госпитальным делом и управляющий госпиталем при резиденции Верховного Магистра.
Великий Ше́ффер — орденский чиновник, заведующий торговлей и торговыми связями, продажами, закупками, правами на торговлю, судостроением. В тевтонском Ордене не входил в малый капитул.
Пфле́гер — средневековое должностное лицо, отвечающее за защиту замка или аббатства.
Ли́шке — поселок с трактиром, населенный ремесленниками и торговцами, но не являющийся деревней. Обычно располагался возле орденского замка и со временем мог получить городское право.
Нервю́ра — выступающее относительно стены ребро каркаса готического свода.
Часть II. Глава 2
Йерсена на ходу смотрела в окна и разглядывала непривычно замершие нижние дворы: в замок почти что перестали пускать посторонних, городских — уж слишком разошлась чума. В нищих кварталах ввели карантин. Брат Монрайт, возвратившись из предместий, говорил, что мародеры грабили чумные деревеньки, разнося болезнь, что волки приходили из лесов и жрали и живых, и мертвых равно, что порою прямо посреди дороги можно обнаружить мертвецов, лежащих в колеях или в телегах; лошади их продолжали ходить рядом…
Собравшиеся на капитул комтуры заметно нервничали и рвались обратно по домам, но разъезжаться, не закончив съезд, все же не смели… Или же боялись ехать по чуме гораздо больше, чем сидеть в закрытом замке. Атмосфера становилась напряженной, давящей.
Почти что каждый день, порой и не по разу приносили письма от бурмистра, нередко он являлся сам, и в резиденции Верховного Магистра что-то долго обсуждалось. Город виделся со стен каким-то непривычным, странным.
Долетал стук молотков — то строили на улицах засеки, караульные посты.
Как раз под этот звук Йерсена быстрым шагом вышла вниз, в маленький дворик возле бергфрида. В нем вместо молотков стучал бой мельничных колес, летящий снизу, из долины. Она так торопилась, потому что здесь возился Йотван.
Он натянул грубые краги, закрывающие руки чуть не до локтя и зло, остервенело корчевал коровий пастинак — в заросшем дворике он вымахал вдоль стен на половину высоты, и рядом с человеком стебли, что венчались крупными соцветиями, выглядели удивительно огромными. Упавшие на землю зонтики оказывались с две или с три головы.
— Брат Йотван! — позвала она, остановившись позади.