Натали Абражевич – Дитя чумного края (страница 28)

— Ну если уж ты, сын убогого калеки, искалеченного даже не в бою, надеешься на что-то, то мне можно не переживать.

— Заткнись!

— А то что? Папочке пожалуешься?

— Замолчи! Не смей! — Когда он заводился не на шутку, голос падал и вибрировал на мерзкой низкой ноте. — Из всех ты — даже думать про него не смей! Ты права не имеешь! Да если бы он знал, что это все твоя родня с ним сотворила, он бы!..

— Что? Убил меня? — Йерсена улыбалась, мысленно отсчитывая за углом шаги. — А если бы у бабушки был хер, она была бы дедушкой. А твой отец, будь он еще на что-то годен, начал бы с того, чтобы убить себя и не влачить убогое существование калеки. А ты, годись калеке хоть в подметки, перестал бы прятаться в его тени и радоваться, что все рвутся пожалеть бедного и измученного гертвигова сына!

Мальчишка дернулся — не к ней, сам по себе. Болезненно и конвульсивно, словно ему хорошенько вмазали в живот.

Йерсена, затаив дыхание, ждала: шаги почти достигли поворота. Она торопила их, чтоб оказаться в безопасности — едва Йергерт опомнится, прибьет. Она отлично знала, что перешагнула некую черту — так сильно ей еще не приходилось его задевать. И понимала, что он не забудет ей такой обиды.

И наконец-то показался черный плащ. Йерсена знала, что увидит именно его, и знала, кто в него одет.

— Брат Кармунд! — позвала она.

Могла не звать — рыцарь увидел ее без того. Зато мальчишка лишь теперь вздрогнул и оглянулся, чтоб увидеть, что на сей раз он не отыграется.

— Что тут у вас? — Брат Кармунд без труда заметил напряжение меж ними.

— Он отнял у меня один лист из библиотеки и не отдает! — незамедлительно пожаловалась Йер.

Рыцарь приблизился и молча протянул ладонь. Мальчишка медлил и буравил ее взглядом ненавидящих, горящих глаз, но вынужден был сдаться и отдать. Брат Кармунд рассмотрел рисунок и кивнул.

— Действительно. Держи.

— Спасибо!

Не сдерживая радостной улыбки, она убрала свое сокровище поглубже, понадежнее и поспешила следом, когда рыцарь хмыкнул и продолжил путь.

Йергерт остался в коридоре — все такой же оглушенный болью с яростью напополам.

По стенам медленно ползли прямоугольники расплавленного света, а в протянувшихся до них лучах веселой заполошной мошкарой плясала пыль. Прохладный горный ветерок врывался сквозь распахнутые окна.

Йерсена пялилась во двор, где обливались потом тренирующиеся облаты. Особенно старались мелкие, кто тут еще недавно — не считают еще это повседневностью, не понимают, что творится за стенами. Коротышка Юнгин так особо суетился — получил за это от наставника по лбу.

Даже среди чумы, жизнь в замке оставалась прежней и привычной, и было в этом что-то странное, неправильное.

Брат Кармунд медленно и вдумчиво пересыпал в трубку табак — неловко было пялиться, и потому она лишь изредка бросала взгляд. Мужчина разменял пятый десяток, и года стали заметны на лице — оно все больше тяжелело и растрескивалось сеточкой морщин.

Как раз сейчас на улицу выскочил Йергерт, явно взвинченный после ее удачно уколовших слов. За ним неторопливо шел брат Бурхард. Он всучил мальчишке деревянный меч и указал, где встать. Йерсене было мало дела, просто она слишком уж стеснялась поднимать глаза.

Прошло пять лет с той стычки на конюшне. Тогда ей чудилось, что она больше никогда не подойдет, и что уж лучше пусть ее наказывают, чем с ней будет так же, как и с Йишей.

Побаивалась она и теперь, не смела слишком пристально смотреть или просить о чем-нибудь из страха, что однажды он потребует расплаты за свое участие и доброту, но в то же время признавала: ей с ним нравится. Не только потому, что добр он, но потому что позволяет ей самой быть… честной?

Когда-то — это было много лет назад — он обещал, что никогда не тронет ее против воли. Сказал, что никого он не тащил к себе насильно, и все девки приходили сами — кроме Йиши, с ней совсем другое дело. Он и не взглянул бы на нее ни разу, если б Йотван слишком много на себя не брал.

С тех пор она волей-неволей наблюдала, как приютские девчонки к нему ходят — выбирал он лишь одну, хотя вокруг всегда вилось две-три, и той одной, пожалуй, начинало житься много проще, чем другим. Он приносил из города гостинцы и подарки, избавлял от той работы, что особенно не нравилась, мог заступиться и спасти от наказания… Так продолжалось пару лет. Потом что-то менялось: девки эти будто начинали его избегать, и что-то им вечно не нравилось. А там уж подходило время, и после приюта они уходили прочь.

Йерсена видела их таких четверо — последняя ходила к нему и сейчас. Тихая О́рша часто задирала нос и думала, что чем-то лучше остальных детей, а потому старательно их избегала. Чем она приглянулась брату Кармунду, Йерсена не могла представить, а спросить не смела, потому просто не лезла.

— Наверное, тебе здесь одиноко, — произнес он вдруг.

Она от неожиданности вздрогнула — задумалась и не заметила, когда он раскурил табак. Легчайший сизоватый дым вился над трубкой, запах с ноткой терпкой горечи свербел в носу. Ей хорошо была знакома его странная привычка: он всегда закуривал от магии, не от обычного огня, и объяснял: им, магам, это сделать не так просто, как колдуньям — дар мужчин не годен для того, чтоб зачерпнуть всего-то кроху силы из-за грани, и им проще спалить город, чем разжечь одну искру. Поэтому они учились для таких вот мелочей использовать энергию, пронизывающую все вокруг — так дольше и сложнее, и порой ему случалось с полминуты ждать, пока займется хоть один листок, но все равно он делал только так.

Йерсена повела плечом.

— На самом деле я люблю быть в одиночестве, — она не знала, искренне это сказала или просто чтобы возразить.

Что-то в его вопросе укололо: она слишком часто думала, что жаждет тишины уединения — подальше от тычков, распоряжений и тягучих взглядов — одни бывали слишком пристальны, другие видели в ней лишь пустое место.

— Я хорошо могу это понять. Но даже одиночкам вроде нас с тобой порою нужно общество.

Йерсена промолчала. Она не могла даже представить, что ему сказать.

Ветер негромко, почти шелестяще свистел в раме; лучик золотил пряди волос мужчины, белые поверх черного ватмала, текучие и гладкие, как дорогая ткань.

— Не стоит так мрачнеть, — с легким смешком поддел ее брат Кармунд, — портится погода. А в солнечном свету у тебя рыжие ресницы и намного ярче разгораются глаза — так не гони его кислым лицом.

Ей стало легче от привычной перемены темы.

— Какая разница, какие у меня ресницы и глаза, если никто не смотрит? Никому нет дела, — ей нравилось перечить лишь затем, чтобы он говорил про это больше.

— Мне есть дело. Ну а скоро многим будет. Ты вырастешь красивой женщиной — пройдет немного времени, и тебя станет замечать каждый мальчишка и мужчина.

Брат Кармунд жмурился и млел на солнышке. Дым в расчертивших коридор лучах казался золотым, почти как его волосы. Пылинки продолжали танцевать. Трубка из темного резного дерева легко лежала в длинных пальцах с узловатыми суставами — руки его были такими же мосластыми, как и лицо.

— Если я доживу. И если доживут все те мальчишки, — она невольно глянула в ту сторону, где за стенами по скале спускался город, бьющийся в агонии чумы. Сюда не долетал стук молотков, а может, они попросту уже затихли.

Брат Кармунд тоже бросил взгляд туда, хотя отсюда было ничего не рассмотреть — лишь камни замковой стены. Он тяжело вздохнул.

— Болтают, что, специально или по наитию, чума обычно щадит самых злых. А ты, пожалуй, слишком много видела, чтобы быть доброй — доброта берется из наивности. Так что не бойся, ты еще посмотришь, каким этот город станет после мора.

Она не знала, обижаться ей или же радоваться.

— А вы?

— А что я?

— Вы, выходит, не переживете? Вы ведь… — она неуверенно запнулась, но договорила, — добрый.

Он рассмеялся — тихо, будто бы вполголоса, и изо рта и носа разлетелся золотистый дым.

— По-твоему я добрый?

Она растерялась и смутилась.

— Думаю… добрее остальных. — Чуть помолчав, она продолжила, рассматривая золотистые струйки над трубкой: — По крайней мере, вы добры ко мне. И я… — она сглотнула, — очень благодарна.

Что-то в его улыбке изменилось — она стала мягче и как будто искреннее. Йерсена почти завороженно смотрела, как тянулась к ней рука, взлохматившая без того растрепанные волосы — от нее сделался острее запах табака.

Под этой лаской Йер окаменела и не знала, как ей реагировать. Ей одновременно хотелось задержать этот момент и убежать.

Брат Кармунд ничего не говорил. Вместо того позволил руке мягко соскользнуть с макушки на плечо, сжал на мгновение, словно заколебался, и — в итоге отпустил.

Йерсена не сказала бы, чего ждала, но в этот миг и в самом деле ощутила одиночество. Ей не хватило смелости просить его не отпускать — она только и дальше как завороженная смотрела на руку, перехватившую дымящую золотом трубку.

— Хочешь попробовать? — спросил он вдруг и протянул ее.

Йерсена в неуверенности замерла, но все-таки взялась.

— Не стоит вдыхать слишком глубоко — закашляешься.

Она медленно коснулась мундштука губами и втянула в себя терпкий дым. Хоть осторожничала, все равно зашлась надсадным кашлем, чуть не выронив доверенное ей сокровище. Брат Кармунд лишь посмеивался.

— Гадость? — весело спросил он. Она спешно замотала головой. — Все долго привыкают. Даже Рагенифри́д не сразу понял прелесть табака.