Натали Абражевич – Дитя чумного края (страница 24)

Все зашептались, обсуждая новости; отряд неспешно потянулся внутрь замка. Чернь по новой выстроилась у лотка, Йерсена снова наполняла миски, чувствуя, как ветерок приносит запахи немытых тел, перекрывает ими кислый дух вина — ей было наплевать, привыкшая. Работу она делала бездумно, а все мысли ее были там, в нищих кварталах.

Декады не прошло, как там убили вершнига — чумного. Вот только тварь успела перезаражать народ, пока попалась — понадеялись, что обойдется, и удастся потушить болезнь, пока она еще не разошлась.

Не удавалось.

Идя назад, Йерсена обводила взглядом нижний двор. Уже пять лет она живет в Лиессе, но бывать здесь ей случалось редко — только лишь когда вот так вот отправляют кормить нищих или когда тихо прошмыгнет сама.

Жизнь этого двора была ей непривычна и почти что незнакома.

Гонгфермер вычищал дерьмо из ямы, и вонь отравила воздух — даже горный ветер не спасал. Над ямой нависал Брехт — полубрат — и материл его до пятого колена. “Ты зачем затеял это днем? — вот, что он спрашивал.

— Затем, что в ночь мне холодно и нихера не видно, — отвечал гонгфермер. — А теперь поди отсюда, пока я тебя для шибкости ходьбы дерьмишком не обдал.

Лишь в хохбурге три данцера величественно выступали над долиной — с ходу и не скажешь, что в высоких башнях с тянущимися к ним арочными галереями приткнулся самый прозаический сортир.

Йерсена как-то раз читала, что придумал их брат Ка́нтегерд, известный тем, что звался Певчим Соловьем, и не могла не удивляться: в сущности, какая глупость — строить башню с галереей только чтоб посрать.

Отвлекшись, она подошла к доске неподалеку от ворот — на ней висели жалобы и просьбы жителей Лиесса и окрестностей. С их слов записывал кто-то из братьев, а затем листы вывешивались здесь, чтоб всякий мог выбрать по вкусу и исполнить: где скотину кто-то драл, где люди пропадали, а где пакостило “страховидло”.

По центру на большом листке жирно и крупно вывели: “В Кривополя́нье возле Кро́йцунга чума. Не приближаться!!!”

Ниже была приписка мельче, неразборчивей: “Кривополянье возле Ге́йно — это, мать его, другое!” “Мать его” перечеркнули, но она читалась все равно.

Йерсена думала о том, как здорово было бы ей однажды подойти сюда в черном плаще с зеленым пламенем, сорвать листок, отправиться за стены — она не знала, будет ли ей это хоть когда-нибудь позволено.

Женщине в Орден путь один — быть знатного происхождения и с даром. Без этого всей службы — вечно мыть полы и штопать тряпки, судна подавать, а ей все это жутко надоело и сейчас. Она хотела бы встать с рыцарями наравне, чтобы никто ей не указ и ни одна зараза не посмела бы велеть ей идти отмывать очередную дрянь.

Йерсена не была уверена ни в чем. Прекрасно видела, что к ней относятся не так, к детям уважаемых Родов, не поручилась бы, что кто-то вообще верит, будто она из таких. А дар и вовсе было не предугадать — быть может он когда-нибудь появится, а может нет.

Единственное, что ей ясно было — без него дороги дальше нет. Еще изрядно повезет, если останется надраивать полы, а может, стукнет ей четырнадцать — и выкинут ее — на улицу или же в дом терпимости, как Рунью.

С этими мыслями она оставила доску, окинула двор взглядом, убеждаясь, что никто не смотрит, и тихонечко нырнула в заросли кустов. За ними, пригибаясь, пробралась к высокому забору, что уперся в поднимающиеся вверх скалы, и отогнула мох.

— Эй, Руньк!

— Я тут.

Йерсена наклонилась ниже, заглянув в дыру между камней — прогрызли крысы. С той стороны виднелся аккуратный садик с множеством цветов и трав; особенно приметны были крупные колокола дурмана — белые заплатки среди зелени листвы. Полуденное солнце золотило воздух прихотливыми лучами.

— Там Белоглазый Бурхард говорит, что все-таки пошла чума, ты представляешь?

Они не договоривались, но неумолимо следовали правилу: не спрашивать друг друга, как дела.

— Паршиво. — Рунья передвинулась и ее стало видно меж цветов — она прикидывалась, будто полет. — Выходит, нас ждет нехорошая зима. Если, конечно, доживем.

Теперь она была совсем уж взрослая. К своим семнадцати стала фигуристой и очень женственной да завела привычку плести волосы сложными косами — куда сложнее, чем обычный рыбий хвост. Ее не останавливало даже то, что под чепцом всю красоту не разглядеть, а без него ей не положено теперь ходить — в доме терпимости свои порядки и своя одежда. По ней тамошних женщин всякий бы узнал в тех редких случаях, когда им позволялось выйти за ограду — лишь в святилище и то в сопровождении.

— Думаешь, разойдется на весь город?

— Я не удивлюсь. Война так и не выиграна — выходит, Духам есть, за что карать нас, Йер. А кары их всегда немилосердны.

У Руньи речь была размеренная, почти монотонная — Йерсена полюбила ее умиротворение, ее покой. Только порою вздрагивала, когда ей казалось, будто они вовсе вытеснили саму Рунью — бойкую и лезущую там, где взрослые не смеют.

А может в том и есть взросление, порою думалось Йерсене — и тогда, пожалуй, прав брат Кармунд, вечно говорящий ей, что она взрослая не по годам.

А может, ей самой хотелось в это верить.

— А у тебя что слышно? — Йер не нравилось, что разговор все глох.

— Нас, похоже, ждет новый Великий комтур. Братья, кто к нам ходит, говорят, что не закончили еще голосовать, но все идет к тому. Да здравствует новый брат Людеви́т! — с едкой иронией воскликнула она. — Вот бы кто помнил, как же звали прежнего до должности.

Ландмайстеры с избранием приобретали не одно лишь положение в малом капитуле — еще и имя. Главный госпитальер всегда брат Ро́дерик, Великий шеффер — всегда Ре́зуан… Все эти имена, чужие, непривычные — наследие далекой древности. Такие были некогда у четырех народов, а теперь право на них есть только лишь у самых приближенных к воле Духов.

Наставник каждый раз ворчал, что в еретической Оршове, где не слышат Духи, и не видят люди, все вверх дном: у них любой в Великом Доме называется в древней традиции, как будто заслужил. Его это невероятно возмущало.

— Не все равно ли?

— Ну, тебе, пожалуй, все равно. А к нам если зайдет, то как его назвать?

Йерсена не ответила — на самом деле ей было плевать. И спрашивала она про совсем другое, а теперь надеялась, что Рунья вспомнит и заговорит о том сама.

Спросить, как есть, было неловко.

— Говори уж, что.

Йерсена радовалась, что ее лица не разглядеть.

— А что там?..

— У Йесе́нии? Все то же. — Рунья тяжело вздохнула. — Он так и ходит раз в декаду, и за дверью тихо, только что-то говорят. Расходятся потом унылые и мрачные. Йесения… тоскливей, чем обычно, но, как водится, молчит. Не знаю, что у них там приключилось.

Зато Йерсена знала хорошо.

— Йишке тринадцать стукнуло. Последний год в приюте.

— А… И правда.

Обе знали: слабоумной Йише лишь сюда дорога — ее не возьмут женой или прислугой, и Орден в милости своей решит ее судьбу. Вот только из дома терпимости обратно не выходят. Йотван из-за этого был сам не свой.

Из сада долетели голоса. Рунья подобралась и оглянулась, коротко шепнула:

— Все, иди! — и в самом деле принялась полоть траву среди цветов.

Шлюший чепец из небеленой ткани побелел в ярких лучах.

Йерсена миновала узкий ход внутри надвратной башни. Знакомый верхний двор встречал ее тенями, наползающими на мощение, и яркими на солнце скалами. Белели облака.

Ей каждый раз было непросто после разговоров с Руньей — чудилось, что глядя в щель между камней она, быть может, смотрит в свою будущую жизнь. Жизнь, омерзительную ей заранее.

И потому, прежде чем возвратиться в дом конвента, она побрела в святилище. Проход пещеры вел во тьму и стылую прохладу, но свет брезжил впереди. Огромный скальный зал с проломом в потолке расчерчивали косо падающие лучи, изрезанные рваным краем — белесые, они казались плотными и осязаемыми, словно вырубленными из камня.

Их вид не мог не завораживать, когда шагаешь среди темноты, укрывшей края зала. Из-за нее казалось, что он бесконечен, и что продолжается в тенях, в каких терялись балахоны где-то там шагающих жрецов. Их силуэты изредка угадывались, но не скажешь точно, не обманываешься ли ты, не принял ли за них случайный блик.

По центру в крупной каменной жаровне полыхало пламя. Жрецы следили, чтоб оно не затухало, и любой, пришедший обратиться к Духам, мог бы это сделать — клали смесь венка просителя и камни-символы народов, ленты вешали.

Йерсена отвязала от подставки эти ленты — всех цветов. Другие так не делали, старались выбирать одну или же две, просили только тех, кто покровительствовал имено тому, чего они хотели… Йерсене роскошь знать, кого просить, не полагалась. И потому она бралась за все четыре ленты, путалась в них пальцами, пока шептала просьбу и бросала ворох в пламя. До рези в глазах всматривалась, как истаивают кончики в огне.

Она всегда просила только об одном: чтоб ей был послан дар.

Бринье Йерсена соврала: сказала, что ее просил смотритель орденской библиотеки. Она старалась делать так не слишком часто, чтобы не узнали, но порою удержаться было выше ее сил. Грузная женщина рассеянно отмахивалась, мол, иди, и иногда Йерсена думала, что она знает, просто ей плевать: важнее, чтобы все при деле, а каком — не так уж важно.

В замке — суета: к капитулу приехало немало комтуров со всей страны, а с ними свиты — и все эти свиты надо разместить. От этого серых плащей, казалось, стало вдвое больше, и куда ни глянь — они. Пока их господа сидят в зале капитула и обсуждают дела Ордена, им делать нечего — вот и слоняются. Болтали, будто в городе все то же — плюнуть некуда, везде они.