Ната Вади – Разрешаю ненавидеть (страница 13)

Акимова не существовало.

Короче, всё было просто идеально.

Ровно до второй недели октября. Потому что тогда случилось сразу два события, которые вернули меня с небес на грешную землю.

Первое. В один из дней уроки закончились, я осталась в школе на дополнительных занятиях. Дёма умчался на тренировку. Вернулась домой я в приподнятом настроении, но это чувство прожило ровно до той секунды, как я переступила порог.

Тамара набросилась на меня сразу. Её лицо было искажено злобой.

– Какого чёрта мне звонят из сада?! – прошипела она, блокируя мне путь в комнату.

Я замерла, рюкзак выскользнул из рук.

– Чего?

– Я тебе дам «чего»! Я тебе сейчас покажу «чего»!

В меня полетела её дизайнерская сумочка. Я инстинктивно увернулась.

– Что случилось-то? – попыталась я выяснить, хотя внутри я уже прекрасно понимала, что будет дальше.

– Почему ты не забрала Миру, сволочь?! Где торчала, а? Опять на втором этаже?

Вот оно что. Утром Тамара, собираясь на работу, бросила: «Сегодня сама заберу Миру из сада». Я тогда ей напомнила, что воспитатели из группы велели сегодня забрать детей сразу после утренника. За этим последовало: «Я что без тебя не знаю? Умная нашлась?».

Ну окей.

– Ты же сказала, что сама заберёшь! – выдохнула я, отступая к стене.

– Я не знала, что её нужно забрать в четыре, идиотка тупая! Ты должна была напомнить! Знаешь, как я опозорилась перед воспитателями?! Мне пришлось оправдываться!

Враньё. Чистейшее враньё. Она знала. Просто забыла. И теперь ей нужен был повод. Повод сорвать на мне злость за свой же косяк, за то, что она – хреновая мать, которая забывает о своём ребёнке.

Наказание было быстрым и привычным. Ремень. Он со свистом рассекал воздух, оставляя на спине и бёдрах знакомые, жгучие полосы. Я не плакала. Стиснула зубы и старалась не концентрироваться на боли.

Когда всё закончилось, я просто доползла до своей комнаты и упала на кровать лицом в подушку. Синяки и ссадины вернулись. Мои старые-добрые приятели. По которым я, правда, не скучала.

Дёма, чёрт его дери, оказался невероятно внимательным. На следующий день мы делали уроки у него дома. Ну как тоже делали: я все выполняла, а он благополучно списывал. Хотя мне было вообще не жалко. Короче, когда я возвращалась из кухни в комнату, мой слишком свободный лонгслив зацепился за ручку двери и оттянулся, обнажив часть спины.

– Какого чёрта? – услышала я его голос.

Я резко опустила руку, поправила одежду. Но он уже встал, подошёл ближе. В его глазах была тревога.

– Яр, что это?

– Ничего. Ударилась.

– Да бред. Дай посмотреть.

– Не надо, Дем, правда…

Но он был уже рядом. Я не успела среагировать. Совсем немного приподнял край моей кофты, но этого было более чем достаточно. Друг замер. Тишина в комнате стала давящей.

– Она тебя бьёт? – спросил он прямо.

Я молчала, глядя в пол. Геометрический узор ковра поплыл перед глазами.

– Я спрашиваю, Тамара тебя бьёт?

– Просто… пару раз ударила. За дело, – выдавила я, ненавидя себя за эту фразу.

– Ты идиота из меня делаешь, Яр? – его голос дрогнул. – Тут такие следы, будто тебя полчаса фигачили. Чем?

Я закрыла глаза.

– Ремнём.

Тишина. Потом он отшатнулся, будто это его ударили.

– Я сегодня вечером всё расскажу маме.

Ужас, холодный и липкий, накатил волной. Я вскочила, схватила его за руку.

– Нет! Дем, нет, не смей! Пожалуйста! Я уже привыкла, всё нормально!

– Яра, ты сама себя слышишь?! – он повысил голос, и впервые за всё наше знакомство я увидела в его глазах настоящую злость. – «Привыкла»?! «Нормально»?! Это ненормально! Её наказать за это должны!

– А меня? – выдохнула я, и слёзы, которых так давно уже не было, хлынули градом. – Меня куда? Мне нет восемнадцати! Отец приезжает три раза в год! Меня отправят в детдом, или к каким-нибудь дальним родственникам отца, которых я в глаза не видела! А Мира? С ней что? Я ее больше не увижу. Дем, пожалуйста… никому. Ты мой единственный друг. Не говори ничего!

Я плакала. Рыдала, как маленькая, уткнувшись лицом в его футболку. А он стоял, остолбенело обнимая меня. И я чувствовала, как его самого потряхивает от ужасного потрясения.

– Хорошо, – прошептал он наконец. – Хорошо, Яр. Никому. Пока… Но если ещё… я не выдержу.

Я кивала, утирая лицо рукавами, чувствуя одновременно и бесконечное облегчение, и унижение. Выпросила молчание. Выплакалась на полную катушку, и меня впервые со смерти мамы кто-то пожалел.

А еще поняла, что теперь мне придётся прятать будущие синяки ещё тщательнее.

К тому же у Тамары появился любовник, это точно. Потому что я слышала много раз, как она с ним говорит. И бывало, что приходила домой она уже под утро. Но больших доказательств у меня не было на тот момент. Теперь у мачехи есть время только на работу, какого-то мужика, ну и на встречи с подружками. На Миру его остается меньше и меньше. Это я отвожу сестру в садик, забираю оттуда, вожу на тренировки, занимаюсь с ней, гуляю, кормлю, мою. И знаю, что Ольга Ивановна это видит. Но пока никакие замечания Тамаре не делает. И слава богу, потому что иначе мачеха меня просто четвертует.

Второе событие случилось в школе. И оно было похуже. Ну… поначалу мне так казалось.

Всё вернулось на круги своя.

А именно… Акимов.

Опять же в октябре увидела его в коридоре перед первым уроком и буквально окаменела. Ноги приросли к полу, дыхание перехватило.

Он чуть изменился. Стал ещё выше, шире в плечах, подтянулся. Пришел в простой чёрной футболке, а на его правой руке, от запястья до бицепса, теперь вилась татуировка – чёрная лиана с острыми шипами. Девчонки вокруг аж обмирали. По устоявшейся традиции в школе и вне ее, конечно же. От того, как он выглядит.

Мне же было плевать, будь он хоть принцем датским. Чувствовала только, как по спине расползаются ледяные мурашки. Неужели мой кошмар вернулся? Неужели все начнется по новой?

Акимов заметил мой взгляд. Медленно повернул голову. Наши глаза встретились. Он смотрел долго, без усмешки, без привычной злобы. Серьёзно. Как будто изучал. Потом усмехнулся – не мне, а самому себе, будто какой-то собственной внутренней шутке, – воззвел глаза к потолку, тяжело вздохнул и ушёл.

Вот и всё. Ни слова. Ни «шляра», ни «крыса». Ничего.

Дёма потом на уроке, склонившись ко мне, прошептал:

– Не трясись, Ярик. Я не дам ему даже близко подойти. С мной тебе не о чем переживать.

Но странная вещь: мне и не надо было переживать. Акимов меня не трогал. Вообще. Он будто не замечал. Проходил мимо, смотрел сквозь. Иногда, если наши пути пересекались в коридоре и со мной не было Дёмы, я резко разворачивалась и шла в обратную сторону. Знаю, что это было глупо. Парень это, конечно, замечал и просто хмыкал, никак более не реагируя.

За два месяца с тех пор, как Акимов вернулся в школу, он заговорил со мной ровно один раз. Когда придержал мне дверь на выходе из школы!

Дверь! Придержал!

Я, увидев его, замерла на пороге, не решаясь пройти. Он посмотрел на меня своими почти черными глазами-омутами, цокнул языком, закатил глаза и сказал абсолютно обычным, даже усталым голосом:

– Ярослава, проходи уже давай.

Я проскочила, как ошпаренная, с горящими щеками. Ярослава? Не Шляра. Не Крыса. Даже не Соболева. Что они с ним делали в Канаде? Может, там была специальная программа «Реабилитация мудаков»? Или его просто подменили?

Уже перед Новым годом мы снова возились с декорациями, на этот раз к «Снежному балу». В школе почему-то топили так, что можно было жарить яичницу на батареях. В актовом зале стояла невыносимая духота. Народу было полно: мы с декорациями, другие старшеклассники, которые вешали гирлянды, девчонки из танцевального кружка репетировали. Пришлось даже снять худи и остаться в обтягивающей простой белой футболке, которую я надевала под кофту. Иначе рисковала получить тепловой удар. Тем более синяков у меня уже не было. Пока что…

В какой-то момент я наклонилась, чтобы поднять упавший тюбик с серебряной краской. И прямо у моего уха раздался низкий, противный свист.

– И такую задницу скрывала, Шляра? – прошипел знакомый голос.

Я даже не успела толком выпрямиться, как чья-то лапа – рукой это назвать язык не поворачивался – грубо, по-хозяйски шлёпнула меня по заднице. И не просто шлёпнула. Просользнула… дальше. Туда. Сжала это место вместе с джинсами. На долю секунды, но этого было достаточно, чтобы у меня в глазах потемнело от омерзения и шока.