Настёна Пчёлкина – Ключ в крови Пустого (страница 2)

Но он не сделал ничего.

Потому что он не должен был её видеть.

Он прошёл ритуал ослепления. Он был взрослым. Он не мог видеть тварей. Никто из взрослых не мог.

И тем не менее — она стояла там. И он смотрел на неё. И она смотрела на него.

Тварь склонила голову набок. Медленно, как птица. В этом движении не было угрозы. Скорее — любопытство.

А потом — Кейлин мог бы поклясться, что ему показалось, но нет, не показалось, — она отступила. Не исчезла, не бросилась в атаку. Просто шагнула назад, в тень придорожного камня, и растворилась.

Он остался один. Босой, в серой рубахе изгнанника, с чёрной руной на запястье. За спиной — закрытые ворота. Впереди — пустошь, полная тварей, которых он не должен видеть, но видит.

И с этой минуты Кейлин — бывший никто, бывший сын, бывший свидетель, которого списали за ненадобностью, — начал существовать заново.

«Первый закон Пустоши: если ты видишь тварь — значит, ты либо ребёнок, либо уже мертвец. Второй закон: никто не верит ни тем, ни другим».

— Из записей неизвестного Пустого, найденных у восточных ворот

Глава 1. Человек, который не отсвечивал

Записи городского архива утверждают, что ритуал взрослого ослепления стирает не только память о тварях, но и способность чувствовать «вкус» ворованной магии. Для большинства это благо. Для некоторых — первая ступень к безумию.

— Трактат «О природе забвения», секция «Космология», ярус минус три

За месяц до событий на площади Отречения Кейлин уронил молоток.

Это было событие. Не великое, не значительное, но событие — потому что за все годы работы в мастерского отца он ронял молоток ровно дважды. Первый раз — в десять лет, когда пытался забить гвоздь и попал себе по пальцу. Второй — сейчас.

Молоток упал на верстак, с глухим стуком отскочил и замер на груде стружек. Кейлин смотрел на него секунд пять, потом перевёл взгляд на свои руки. Руки не дрожали. Это было странно, потому что внутри всё дрожало — мелко, противно, как натянутая струна, которую кто-то задел локтем.

Отец не обернулся, но его голос прозвучал в тишине мастерской с той особенной, хорошо знакомой интонацией, которая означала: «Я всё вижу, просто жду, когда ты сам заговоришь».

— Ты чего?

— Ничего.

— Молоток уронил.

— Случайно.

Отец хмыкнул и продолжил работать. Он стоял спиной, у большого пресса, и выдавливал из деревянной заготовки что-то, что в будущем должно было стать ножкой стола. Орен-краснодеревщик был человеком простых истин: если сын говорит «ничего», значит, он сам разберётся или оно пройдёт. В случае Кейлина проходило всегда.

Кейлин поднял молоток, положил на место и отошёл к окну. За окном был город.

Он знал этот вид с детства. Узкие улочки, вымощенные серым булыжником, тянулись к рыночной площади, где уже суетились торговцы. Двухэтажные дома с черепичными крышами лепились друг к другу, словно пытаясь согреться в холодном утреннем воздухе. Над ними, вдалеке, возвышались городские стены — массивные, сложенные из тёмного камня, который, казалось, впитывал свет.

Кейлин знал, что стены были не просто каменными. Все знали. В школе рассказывали: древние руны, вырезанные на поверхности, защищают город от тварей, которые бродят за пределами. Руны питаются магией, которая течёт из глубины земли, из тех самых разломов, что находятся за стенами. Они держат город в безопасности. Они не дают опасным существам войти.

Кейлин смотрел на стены и чувствовал странное, щемящее беспокойство. «В мастерской заказы были простые, — подумал он. — Принеси, отнеси, отшлифуй. Или заказ просрочен, или оплачен мукой. Здесь, в этой жизни, заказ — твоя смерть, а оплата — ничего. Но по крайней мере не надо полировать ножки у кресла». Он не знал, откуда оно бралось. В школе ему рассказывали о рунах, о том, как они работают, о том, что без них город был бы беззащитен. Но это было просто знание. Сухое, книжное, безликое.

А внутри него, где-то глубоко, жило что-то другое. Смутное ощущение, что он когда-то видел эти стены иначе. Что они выглядели по-другому. Что в них был свет. Или движение. Или что-то ещё, что он не мог вспомнить, как ни старался.

Он попытался ухватить это воспоминание — и не смог. Оно ускользало, как сон после пробуждения. Осталась только пустота. И странное чувство, будто он что-то потерял. Что-то важное, что он должен был помнить, но не помнил.

Кейлин отогнал эту мысль. Такие мысли были опасны. Они вели к вопросам, на которые у него не было ответов.

— Кей! — крикнула с улицы Марта, раскладывая на прилавке свежие булки. — Ты чего такой бледный? Опять не спал?

— Выспался, — ответил он, открывая окно.

— А выглядишь так, будто тебя ночью призраки за ноги таскали. — Она хохотнула, поправляя передник. — Иди сюда, у меня пирожки с капустой только что из печи. Твой отец мне табурет починил, я ему ещё должна.

Кейлин невольно улыбнулся. Марта была из тех людей, с которыми даже ему было легко. Она не ждала от него подвигов, не оценивала его резерв, не смотрела как на пустое место. Она просто торговала пирожками и была рада его видеть.

Он вышел на улицу, и тёплый, пахнущий хлебом и мокрым булыжником воздух ударил в лицо. Он бросил последний взгляд на стены. Они стояли молчаливо и неподвижно, как всегда. Только Кейлину показалось, что сегодня они выглядели чуть темнее, чем обычно. Как будто свет в древних рунах стал чуть слабее.

Он помотал головой, прогоняя странное ощущение, и пошёл к Марте, которая уже протягивала ему пирожок, завёрнутый в чистую тряпицу. На ходу он начал считать шаги. Один, два, три... Дуб, ясень, красное дерево. Он делал это машинально, когда нервничал: проговаривал про себя названия пород, которые отец использовал в работе. Это был его способ удержать мир от распада — перевести страх в знакомые, тёплые слова. Сосна, кедр, орех. К двадцатому шагу пальцы перестали дрожать. Он взял пирожок, и рука была почти твёрдой.

— На, подкрепись. А то завтра у тебя тяжёлый день, я слышала.

— Какой?

— Ну как же, кресло к Тайренам. Твой отец вчера у булочника хвастался заказом. Говорил, лучшее, что сделал за последние годы. — Марта понизила голос и подмигнула. — А ещё говорил, что лорд Тайрен тебя заметил. Сказал, что ты «поразительно тихий». Как думаешь, это комплимент?

Кейлин взял пирожок, и его пальцы слегка дрогнули. Он вспомнил, что в прошлый раз, когда он был у Тайренов, дворецкий смотрел на него так, словно считал до десяти, прежде чем ответить на вопрос.

— Наверное, — сказал он. — Просто работа.

— Ну-ну, — усмехнулась Марта. — Я бы на твоём месте не радовалась. Эти аристократы, они как коты: если заметили, значит, или поиграть хотят, или придушить. Будь осторожнее.

Она хлопнула его по плечу и вернулась к прилавку, оставив Кейлина с пирожком в руке и странным, липким чувством, которое он не мог объяснить.

Остаток дня прошёл без происшествий.

Он вернулся в мастерскую. Помог отцу отшлифовать столешницу — долгая, монотонная работа, от которой немели пальцы. Потом разбирал старые заготовки в подвале. Потом ужинал.

За ужином мать спросила:

— Ты ходил к целителю?

— Нет.

— Кейлин. У тебя было направление.

— Я потерял.

Мать вздохнула. Она вздыхала так, как вздыхают люди, которые давно перестали ждать перемен и теперь просто отмечают их отсутствие.

Направление к целителю Кейлину выписали месяц назад, после обязательной проверки резерва. Проверки проходили раз в два года у всех, кто прошёл ритуал открытия. Маг-инспектор, сухой старик с белыми пальцами, долго смотрел на показатели, потом снял очки и сказал: «Резерв стабилен. Но мал. Рекомендую консультацию целителя — возможно, у вас блок».

— А что скажет целитель? — спросил отец, не поднимая глаз от тарелки. — Скажет, что у тебя нет магии? Мы это и без него знаем.

— Орен! — мать стукнула ложкой по столу. — Не говори так. У него есть резерв, просто слабый. Это не значит, что он бесполезен.

— Я не говорю, что он бесполезен, — спокойно ответил отец. — Я говорю, что тратить деньги на подтверждение того, что мы уже знаем, — глупость. Кейлин не маг. И это не приговор. У него есть руки, голова на плечах и работа, которая кормит.

Кейлин смотрел в тарелку, и его пальцы сами потянулись к краю рукава, но он вовремя остановил себя. Он ненавидел этот разговор. Ненавидел, что они говорили о нём так, будто его не было за столом. Ненавидел, что они были правы.

— Я схожу завтра, — сказал он тихо, чтобы прервать тишину. — После кресла.

Мать облегчённо выдохнула. Отец ничего не сказал, но Кейлин видел, как его челюсть сжалась. Это была их семейная динамика: мать пыталась его защитить, отец — закалить. И оба терпели поражение.

Вечером Кейлин сидел на крыльце мастерской.

Солнце садилось за крыши, окрашивая город в оранжевый и серый. Улица пустела. Где-то лаяла собака. Где-то кричали дети — братья Марко и Пол тащили чей-то комод, ругаясь на каждом шагу.

— Эй, Кей! — крикнул Марко, заметив его. — Слышал, ты завтра к Тайренам? Привет от нас лорду передавай. Скажи, что комод мы сделали, но если он ещё раз попросит «усилить ножки», я прибью ему эти ножки к его заднице.

— Заткнись, идиот, — проворчал Пол, дёргая его за рукав. — У людей уши есть.

— Да ладно, он свой. — Марко подмигнул Кейлину, и они потащили комод дальше, оставив его одного.

Кейлин смотрел им вслед и думал о том, что будет делать завтра. Послезавтра. Через год. Через десять лет.