Настасья Райс – Соседка снизу. Подарок на новый год (страница 12)

Внутри что-то сдается, растворяется, подчиняется. Чувство потери контроля должно пугать, но оно лишь распаляет, зажигает новый виток возбуждения. Он чувствует эту капитуляцию, это дрожащее молчание, и его поцелуй становится еще более властным.

Мир укладывает меня на спину и принимается за мою одежду. Свитер снимается одним плавным движением, обнажая кожу. Я вздрагиваю. Он смотрит долгим, изучающим взглядом, который жжет сильнее любого прикосновения. Пальцами скользит по моему ребру, чуть ниже груди, медленно, будто запоминая изгиб. Потом его ладонь на моем животе, плоская, тяжелая, утверждающая право собственности. От этого простого жеста внизу живота закручивается горячий, сладкий вихрь.

Джинсы Мир расстегивает, не спеша, задерживаясь на пуговице, и это медленное раздевание пытка и наслаждение одновременно. Когда он, наконец, стягивает их с меня вместе с бельем, в комнате повисает тишина, полная его взгляда. Мирослав смотрит на меня, всю, так, будто никогда прежде не видел ничего подобного. И в этом взгляде есть чистое, почти благоговейное восхищение, смешанное с такой голой, животной похотью.

— Какая ты красивая, — произносит Мир так тихо, что слова едва долетают.

Потом он наклоняется, и его губы касаются ключицы. Легко, как перо. Потом ниже. Он целует центр груди, где бьется бешено сердце. Обводит губами каждый сосок, не касаясь, только дыханием, и я выгибаюсь, сжимая простыни в кулаках. Когда Мир, наконец, берет сосок в рот, влажный и горячий, мир уплывает из-под ног. Я сдерживаюсь, чтобы не вскрикнуть, впиваясь пальцами в его волосы, и он в ответ прикусывает достаточно резко, чтобы в глазах потемнело, и достаточно нежно, чтобы стонать от наслаждения.

Мирослав открывает, непонятно откуда взявшийся презерватив и раскатывает по своему члену, быстрым, эффективным движением, не отрывая от меня глаз. Потом располагается между моих ног, и я обвиваю его ногами, притягивая к себе, к той пустоте, что он только что создал и теперь должен заполнить. Затем входит в меня одним долгим, неумолимым движением.

Мир замирает, погрузившись в меня до конца, и низко стонет, опустив голову мне на плечо.

— Настя… Ты… там, у тебя внутри… божественно.

Потом начинает двигаться. Медленно поначалу, вымеряя каждый толчок. Мирослав смотрит мне в глаза, и в его взгляде я вижу не только похоть, но и что-то другое. Измерение, наблюдение. Он изучает, как меняется мое лицо, как подрагивают губы, как закатываются глаза. Он хочет видеть всё.

А я не могу отвести взгляд. Вижу, как напрягается его шея, как катится капля пота по виску, как сжимаются его челюсти. Он прекрасен в этом диком, животном усилии. Прекрасен и страшен своей силой.

Ритм учащается. Мир уже не смотрит, его глаза закрыты, голова запрокинута. Он движется, повинуясь какому-то глубинному, древнему зову. Мирослав поднимает мои бедра выше, меняя угол, и он попадает в такую точку, что я чуть ли не мычу, впиваясь ногтями ему в предплечья.

— Да, вот так… вот так, Снегурочка, — рычит он сквозь стиснутые зубы. — Дай мне всё.

И я даю. Отдаюсь этому вихрю полностью. Встречаю его толчки, поднимаясь навстречу, теряю границы.

Его рука снова находит меня там, внизу, уже чувствительную, почти болезненно острую. Одного прикосновения достаточно. Волна накрывает меня, еще более мощная, смывающая остатки мысли, стыда, страха. Сознание гаснет, тело бьется в немых конвульсиях, и я шепчу, бормочу его имя в бреду.

Мирослав срывается вслед за мной с тихим, сдавленным рычанием, вдавливая меня в матрас всем своим весом. Его тело содрогается в последних судорогах, и он падает на меня, тяжелый, влажный.

Тишина. Только свист в ушах и бешеный стук двух сердец, медленно успокаивающихся в унисон. Мир лежит, не двигаясь, и его дыхание обжигает мою шею.

Потом он осторожно откатывается, и холодок снова касается моей кожи. Я слышу легкое движение, тихий звук, потом он возвращается, обнимая меня и прижимая к себе. Его рука тяжело ложится на мой живот.

— Ну что, — его голос хриплый, довольный. — Компенсацию приняли?

Я не могу сдержать слабую, сдавленную улыбку. Смех давит где-то в груди, но нет сил его выпустить.

— С превышением сметы, — выдыхаю я. — И с нарушением всех технических регламентов.

Он тихо смеется, и его грудь вибрирует у меня под щекой.

— Зато клиент доволен. Это главное.

Я закрываю глаза. Запах его кожи, секса, ночи. Звук его дыхания, становящегося все ровнее. Тяжесть его руки. Это слишком. Слишком много, слишком близко, слишком…реально. Слишком похоже на что-то, во что нельзя позволять себе верить.

— Спи, Настенька, — шепчет он уже почти во сне.

И я засыпаю, не в силах бороться с усталостью и этим обманчивым уютом, уже осознавая тяжелые, неудобные последствия, что ждут за порогом этой комнаты, завтра. Его дочь, мирно спящая в соседней комнате. Моя затопленная, испорченная квартира-мечта этажом ниже. Наша дикая, нелепая, невозможная ночь, которую придется как-то объяснять самой себе. Вся эта гора проблем обрушится с первыми лучами солнца.

Но сейчас, пока он держит меня в своих руках, пока его дыхание смешивается с моим, я позволяю себе забыть. Позволяю себе, просто быть желанной. Даже если завтра это придется спрятать под толстым слоем стыда и делать вид, что ничего не было. Даже если это и правда была ошибка.

14 глава

Просыпаюсь в рассветной, звенящей тишине, в замечательном, как пушистое облако, настроении. Тело ленивое, утяжеленное глубоким сном, каждая мышца приятно ноет и напоминает о себе. Еще лежа с закрытыми глазами, потягиваюсь, как кот на солнце, и чувствую, как по лицу расползается глупая, беспечная улыбка. На миг кажется, что мир мягкий, идеальный и принадлежит только тебе.

Но спустя несколько секунд, мозг щелкает выключателем и начинает работать. Сначала медленно, а потом с нарастающей скоростью. И вот уже не облако, а тяжелые, свинцовые катки воспоминаний начинают накатывать на беззащитное утро. Отдельные кадры вспыхивают с пугающей четкостью: золотые полосы света на его спине, рот Мира на моей шее, собственный сдавленный стон, который эхом отдается в черепе. Каждое воспоминание как удар маленького молоточка по хрустальному бокалу того зыбкого счастья, с которым я проснулась. Трещины бегут по нему, мелкие и неотвратимые.

И за яркими, чувственными картинками приходит ледяная волна осознания. Не просто «воспоминания вечера», а факты. Я в постели у мужчины, которого знаю несколько дней. Мы занимались сексом. Безумным и неконтролируемым сексом. А в соседней комнате спала его шестилетняя дочь. Лицо горит, но уже не от страсти, а от жгучего, всепоглощающего стыда. Прекрасное настроение испаряется, как роса на раскаленном асфальте, оставляя после себя лишь сухую, тревожную пустоту и комок в горле. Боже, что я наделала.

— Дура, какая дура-а-а, — вырывается из горла хриплый, надтреснутый шепот, и я накрываю ладонями лицо. — Но, как же было хорошо… — добавляю я уже тише, про себя с горьким, металлическим привкусом на языке. Хорошо — это слабо сказано. Это было яростно, сладко, всепоглощающе. Как падение с огромной высоты, когда страх и восторг сливаются воедино. И именно поэтому больше этого не повторится. Повториться может только привычка, обыденность, а эта вспышка была аномалией. Красивой, обжигающей и невозможной.

Глубоко вздохнув, словно ныряя в ледяную воду реальности, поднимаюсь с кровати. Тело лениво сопротивляется, но разум уже включил холодный, безжалостный режим «эвакуации».

Я быстро одеваюсь, слепо нащупывая разбросанную по полу одежду, будто собираю улики с места преступления. Каждый звук — шуршание ткани, щелчок молнии — кажется оглушительно громким в тишине. Нужно сваливать из этой квартиры. Быстрее. Бежать к себе, в свой затопленный, пахнущий бедой кокон и закрыться там. Отмечу Новый год сама, с бутылкой дешевого шампанского и тоской, которую теперь будет нести в себе вдвое тяжелее. А Мирослав… Мир уж как-нибудь объяснит мое внезапное, трусливое исчезновение своей дочери. Скажет, что тётя Настя уехала. Или просто промолчит.

И тут мысль бьет, как обухом по голове: Боже! Новый год завтра! И вместо обещанного совместного безумия с бенгальскими огнями остаётся сырая квартира и мое собственное, горькое одиночество, которое теперь будет казаться в тысячу раз обиднее. От этой мысли в груди сжимается ледяной, тоскливый ком. Стою посреди спальни, полностью одетая, и чувствую себя до слёз, глупо и потерянно.

Так, раз Мира в спальне нет, значит, он уже встал и растворился в утренней тишине квартиры. Теоретически я могу как мышь, бесшумно выскользнуть и раствориться, пока он заперся в своем кабинете или варит кофе на кухне. А на практике… Сердце колотится в такт этим сомнениям. Сейчас узнаем.

Тихонько приоткрываю дверь, из кухни доносятся приглушенные голоса. Выскальзываю в коридор и прижимаюсь спиной к прохладной стене, крадусь, затаив дыхание. Кому потом расскажу, не поверят, что я, взрослая женщина, прячусь в собственном позоре в доме мужчины, с которым только что переспала.

— Папа, а Настя теперь с нами жить будет? — доносится до меня звонкий, беззаботный голосок Мии, и я застываю, будто пораженная током, прижав ладонь к груди, где сердце пытается выпрыгнуть. — Она мне так понравилась.