Настасья Райс – Соседка снизу. Подарок на новый год (страница 11)

Его рука накрывает мою на столешнице, не сжимая, просто заключая в тепло. Большой палец начинает медленно, плавно водить по моему запястью, по тонкой коже, под которой бешено стучит пульс. Это движение гипнотическое, бесконечно чувственное. Оно говорит о терпении, которое на пределе. О контроле, который вот-вот сорвется.

Я не дышу. Весь мир сузился до точки соприкосновения его кожи с моей, до его взгляда, до густого воздуха, пахнущего им.

— Мир… — имя срывается с губ само, мольбой или предупреждением, я уже и сама не знаю.

— Чаю, кажется, придется подождать, — говорит Мирослав, и в его голосе слышится хриплая, победоносная нота.

Мир знает, что я хочу его, что игра кончилась. Остался только этот шаг, и он его делает, закрывает последние сантиметры между нами.

12 глава

Мирослав.

Я держал себя в руках, сколько хватило сил. Всю эту вечность, пока её дыхание смешивалось с моим, а палец выжигал на запястье огненную дорожку. Я держался на честном слове, на последних обломках рассудка, которые она методично, своим одним лишь взглядом, раскалывала вдребезги. Но со Снегурочкой… черт возьми, с ней невозможно. Невозможно, когда она смотрит на меня не испуганными оленёнка глазами, а так, будто уже знает, как мои руки будут скользить по её талии, а губы найдут эту нежную, пульсирующую точку под ухом.

Хочется не просто впиться в её пухлые губки, хочется их поглотить. Затмить тот маленький, предательский вздох, что вырвался у неё секунду назад, собственным стоном. Чувствовать, как они податливо размягчаются под напором, как острые зубки на миг впиваются мне в нижнюю губу в ответ, прежде чем сдаться. Настя приоткрыла их в предвкушении. Это открытый, дерзкий вызов, который я сейчас, сию секунду, приму.

Настенька смотрит так, словно сама сейчас сорвется с цепи и набросится на меня. В глазах не пассивное ожидание, а буря. Та же самая лихорадка, что кружит голову и мне. Она вся сплошное напряжение, готовая вот-вот взорваться, и я знаю, что если я не сделаю этого первым, Снегурочка сама сотрёт эти последние сантиметры. И мы разобьемся друг об друга, как две волны в шторм.

— Чаю, кажется, придётся подождать, — произношу я голосом, который больше похож на низкое рычание где-то в груди.

И я сокращаю эти ничтожные, ненавистные сантиметры между нами, уже не сдерживая порыв. Не наклоняюсь, а набрасываюсь на ее рот. Руки сами находят её лицо, впиваюсь пальцами в волосы у висков, удерживая, фиксируя для меня. И я наконец, наконец чувствую то, чего жаждал с той самой секунды, как распахнул перед Настенькой дверь. И сознание сползает втемную, горячую пустоту, где есть только Снегурочка, губы под моими, и её тихий, подавленный стон, который она не может сдержать.

Я сдавливаю губы своими, и они мгновенно отвечают — не уступая, а нападая в ответ. Руки Снегурочки вцепляются в свитер на моей спине, пальцы сжимаются, впиваясь в ткань, притягивая меня ближе, пока между нами не остается ни единого просвета. Всё её тело выгибается навстречу, и я чувствую каждый изгиб через тонкую ткань. Господи, она вся как пламя. И я горю.

Язык Настеньки скользит по моей губе, дерзко, требуя впустить его. И я поддаюсь, открываюсь, а в следующую секунду наш поцелуй превращается в нечто влажное, горячее, безудержное. Снегурочка не стесняется, не притворяется, она рычит прямо мне в рот низкий, хриплый звук, и этот звук сводит меня с ума сильнее любых слов. Я отвечаю ей тем же, прижимая к стойке, чувствуя, как дрожит её тело от того же дикого возбуждения, что рвет и меня изнутри.

Руками спускаюсь к бедрам, сжимаю, и одним сильным, но плавным движением поднимаю Настю и усаживаю на холодную столешницу. Она взвизгивает от неожиданности короткий, перехваченный звук прямо в моём рту — и тут же обвивает мои бедра ногами.

Я отрываюсь от ее рта, задыхаясь, и перехожу к шее. Дышу в то место, где бьется пульс, бешено, как у загнанного зверя. Настя откидывает голову назад с тихим стоном, подставляя мне горло. Я прикусываю кожу над ключицей, не сильно, но достаточно, чтобы она впилась ногтями в мои плечи, не отталкивая, а прижимая еще сильнее. Снегурочка хочет больше. Не просто хочет, она требует.

— Мир… — голос срывается, когда мои губы находят её ухо, мочку, которую я зажимаю зубами. — Чёрт… ты…

Настенька не может договорить. Я не даю. Возвращаюсь к её рту, заглушая ругательства поцелуем, в котором теперь вся наша накопившаяся за эти сутки ярость, раздражение, неловкость и эта безумная, необъяснимая тяга. Химия между нами не просто искрит, она бушует огненным штормом. Каждое прикосновение взрывается где-то глубоко внутри, в животе, в члене. Чувствую, как Настя трется о меня. Я отвечаю ей движением бедер, и она стонет прямо мне в губы, задыхаясь.

Одна моя рука скользит под ее свитер, по теплому, упругому животу. Кожа под пальцами горит. Она горячая, шелковистая. Идеальная. Настя вздрагивает, пресс напрягается, и она выдыхает моё имя, когда пальцами нахожу нижний край бюстгальтера. Она не останавливает, а наоборот, выгибается в спине, а грудь подаётся вперёд, прямо в мою ладонь.

Наши взгляды встречаются на секунду. Её глаза распахнутые, тёмные, полные такой же животной, неконтролируемой жажды. В них нет ни тени сомнения. Только вызов: «Ну?»

Медленно, с наслаждением, глядя прямо в глаза, провожу большим пальцем по тонкой ткани бюстгальтера, нащупывая твердый, напряженный сосок. Веки Снегурочки дрожат, она кусает свою опухшую от поцелуев нижнюю губу, но не отводит взгляд. Она держит его, пока я повторяю движение. Снова. И снова. Дыхание становится прерывистым, губы приоткрываются.

Всё это время Настенька сидит на столешнице, зажав меня между своих ног, её руки в моих волосах, на шее, на плечах — она везде. Снегурочка не даёт мне отступить ни на миллиметр.

— Пойдем в спальню? — шепчу я прямо в её влажные, слегка опухшие от поцелуев губы, чувствуя, как желание впивается в меня стальными когтями.

Хочу содрать с неё этот чертовски неуместный сейчас свитер. Хочу почувствовать всю ее кожу под своими ладонями, без преград. Хочу оказаться внутри Снегурочки, в тепле и тесноте, чтобы она забыла своё имя, мое имя, всё на свете, кроме того, как её тело принимает моё. Сейчас. Немедленно.

На секунду затуманенный похотью взгляд Насти проясняется, в нем проскальзывает тень трезвой мысли.

— А как же Мия? — выдыхает она, и пальцы, только что впивавшиеся в спину, слегка разжимаются.

Вопрос обжигает, как холодная вода. Но я не отступаю. Я уже зашел слишком далеко. Обратного пути нет.

— Она проспит до утра, — говорю я с уверенностью, которую черпаю бог знает откуда, и в знак окончания дискуссии прикусываю ее нижнюю губу. Нежно, но достаточно ощутимо, чтобы она вздрогнула и в глазах снова вспыхнул тот самый огонь, что заглушает все доводы рассудка. — Её не разбудит ни перфоратор, ни… — мой голос становится низким, многообещающим, — ничего другое.

Настенька молчит, её грудь тяжело вздымается под моей ладонью. Вижу борьбу в глазах, остатки страха, ответственности, против дикой, захлестнувшей её волны.

— Это ошибка, Мирослав, — произносит Настя, но в голосе нет силы. Это слабый протест, последний барьер, который и она сама хочет, чтобы я снёс.

Я не удостаиваю это возражение долгим ответом. Вместо слов я действую, подхватываю её с холодной столешницы, прижимаю к себе так, что она обвивает меня ногами и руками, пряча лицо в моей шее. Горячее дыхание обжигает кожу.

— Это точно не ошибка, — говорю я твёрдо, неся Снегурочку в сторону спальни.

13 глава

Зайдя в комнату, Мир сразу кладёт меня на кровать. В спальне царит мягкий полумрак. Он не включает свет, только приглушенное сияние фонарей за окном рисует золотые полосы на полу, на его обнаженных плечах, когда он сбрасывает свитер. Движение резкое, почти яростное, и от этого сжимается все нутро. Он стоит надо мной, дыша чуть сбившись, и я вижу, как свет скользит по напряженным мышцам живота.

Но я не просто лежу и жду. Нет. Я сама поднимаюсь на колени на прохладной простыне, встречаю его взгляд темный, горящий. Пальцами, не сводя глаз, нахожу пряжку его ремня. Металл холодный под подушечками, но кожа под ним пышущая жаром. Расстегиваю, слышу, как его дыхание становится глубже, тяжелее.

— Терпеливый? — шепчу я.

— Для тебя — стараюсь, — Мир хрипло смеется, и его руки опускаются на мои бедра, сжимая их сквозь тонкую ткань джинсов. Большие, горячие ладони. Он тянет меня к себе, и я падаю вперед, упираясь руками в его голую грудь.

Мирослав наклоняется и снова находит мои губы. Он исследует, пробует на вкус, забирает мое дыхание. Язык настойчивый, требовательный. Одной рукой впивается мне в волосы, откидывая голову назад, обнажая шею, и спускается ниже. Губы скользят по линии челюсти, находят пульсирующую точку под ухом. Задерживается там, дышит горячим воздухом, а потом прикусывает, нежно, но достаточно, чтобы по спине побежали мурашки и из горла вырвался сдавленный стон.

— Мир… — бормочу я, блуждая руками по его спине, ощущая каждый рельеф мышц, каждую впадину позвоночника.

— Тише, — Мирослав дышит мне в ухо, и от которого слабеют колени. — Сегодня я решаю, когда и как ты будешь говорить.