Люба Гойки ей на это молвит:
«Матушка ты наша, королева,
Отнесла бы я тебе с охотой,
Да еще ребенка не купала
И полотен не стирала белых!»
Вукашиниха на это молвит:
«Ты поди, невестка дорогая,
Отнеси обед рабочим людям,
А ребенка я тебе помою
И полотна выстираю белы.»
Нечего, пошла подруга Гойки,
Понесла обед рабочим людям;
Как пришла она к реке Бояне,
Увидал свою подругу Гойко,
Стало Гойке раздосадно-горько,
Стало жаль ему подруги верной,
Стало жаль и малого ребенка,
Что глядел на белый свет лишь месяц:
Слёзы пролил Марлявчевич Гойко;
Издали его узнала люба,
Тихой поступью к нему подходит,
Говорит ему такое слово:
«Что с тобою, господин мой добрый,
Что ты ронишь нынче горьки слёзы?»
Отвечает Гойко Марлявчевич:
«Ах, душа ты, верная подруга!
Приключилось горькое мне горе:
Яблоко пропало золотое,
Укатилось в быструю Бояну:
Вот и плачу, слёз не одолею!»
Но не тужит Гойкина подруга,
Говорит она, смеючись, мужу:
«Лишь бы ты мне был здоров и весел,
А про яблоко чего крушиться:
Наживем мы яблоко и лучше!»
Тут еще ему горчее стало;
От своей он любы отвернулся
И смотреть уж на нее не может.
Подошли тогда родные братья,
Деверья его подруги-любы,
За белы ее схватили руки,
Повели закладывать под башню,
Призывают зодчего на стройку,
Зодчий собрал всех людей рабочих,
Но смеется Гойкина подруга,
Думает, что с нею шутки шутят.
Стали в город городить беднягу,
Навалили триста те рабочих,
Навалили дерева и камню,
Что коню бы стало по колено;
Люба Гойки все еще смеется,
Думает, что с нею шутку шутят.
Навалили триста те рабочих,
Навалили дерева и камню,
Что коню бы по́ пояс хватило;
Как осело дерево и камень,
Увидала Гойкина подруга,
Что беда у ней над головою,
Взвизгнула змеёю медяницей,
Деверьям своим взмолилась жалко:
«Ради Бога, братья, не давайте
Загубить мне молод век зелёный!»
Так молила да не умолила:
Ни один и поглядеть не хочет.
Тут зазор и срам она забыла,
